Парадокс истории. Как любовь к рассказыванию строит общество и разрушает его - Джонатан Готшалль

Да, эмпатичное повествование – это один из лучших инструментов для преодоления предрассудков. Но именно оно формирует эти предрассудки, кодирует их и передает из поколения в поколение.

Да, существует бессчетное множество примеров, когда истории помогали обществам обрести свои идеалы. Но во все времена эти же самые истории вызывали и худших демонов.

Да, истории могут действовать как магниты, собирающие разношерстных человеческих существ в сплоченные племена. Но истории же разобщают разные племена – словно магниты, повернутые не той стороной.

По этим и другим причинам я считаю сторителлинг «необходимым ядом» человечества. Необходимый яд – это вещество, критически важное для выживания человечества, но при этом смертельно опасное. Взять, к примеру, кислород. Людям, как и всем дышащим существам, кислород необходим для выживания. Но кислород также является крайне летучим соединением (один ученый иронично называет его «ядом токсичной окружающей среды»)[15], и за всю нашу жизнь он наносит огромный кумулятивный вред нашему организму. Когда ваша машина подвергается окислению, она ржавеет и разрушается. Когда окисление поражает органические структуры человеческого тела, возникают разрывы цепей ДНК, уплотнение артерий, трещины в клеточных мембранах и, вероятно, это способствует возникновению около двухсот дегенеративных заболеваний. Повреждение организма, вызванное окислением (оксидативный стресс), также является одним из основных факторов общего процесса, который мы называем старением. Когда мы начинаем чувствовать себя «ржавыми» в среднем возрасте, мы не буквально корродируем, как металл, но, вероятно, ощущаем воздействие оксидативного стресса. Исследователи назвали это «кислородным парадоксом»: кислород необходим, но в итоге весьма вреден[16].

Эта книга – о парадоксе сторителлинга. Сторителлинг – это древнейшее человеческое проклятие и благословение одновременно. Это наша болезнь и исцеление. Наша погибель и наше спасение. Нарративы сформировали нас как вид. Наша способность к повествованию помогла мягкому, слабому, незначительному гоминиду завоевать господство над планетой[17]. Но сейчас мы проживаем Большой взрыв сторителлинга – вселенная нарративов стремительно расширяется во всех направлениях. Мы живем в эпоху социальных сетей, телевидения с новостями 24/7 и стремительно растущего общего объема потребления медиа. Внезапное исчезновение технологических барьеров в вопросе доступа к информации означает, что любой, кто хочет получить безграничную власть через коммуникацию, может это сделать. Мы можем мгновенно распространять печатный, визуальный и аудиоконтент через сеть с глобальным охватом – то, что еще пару десятилетий назад было неподвластно даже крупным медиакомпаниям. И в эту эпоху масштабных технологических и культурных потрясений нарратив грозит сбить нас с толку, загнать в иные реальности и разорвать наши общества на части.

Когда я говорю, что истории сводят с ума весь вид, я имею в виду вот что: не социальные сети делают нас безумными и жестокими, а истории, которые они распространяют. Нас отдаляет друг от друга не политика, а истории, которые рассказывают политики. Не маркетинг толкает нас к губительному для планеты сверхпотреблению, а фантазии о счастливом будущем, которые внушают нам маркетологи. Не невежество или подлость заставляют нас демонизировать друг друга, а природная параноидальная и мстительная психология повествования заставляет нас снова и снова (и снова) поддаваться на примитивные истории о том, как хорошие парни борются со злом.

Мое внимание будет сосредоточено на двух вещах: впечатляющих примерах темной силы историй и на более тихом воздействии этой силы на обычных людей – на каждого из нас. Возможно, убийца из «Древа жизни» родился монстром. Но, скорее всего, его превратила в монстра история. Он иллюстрирует один из великих законов истории человечества и одну из ведущих тем этой книги: монстры всегда ведут себя как монстры. Но чтобы заставить хороших людей вести себя подобно монстрам, нужно сначала рассказать им историю – большую ложь, темную конспирологическую теорию, всеобъемлющую политическую или религиозную мифологию. Нужно рассказать им своего рода волшебную сказку, которая на очевидное зло – например, уничтожение мирового еврейства – надевает личину добра.

За всеми факторами, лежащими в основе величайших бед цивилизации – политической поляризацией, разрушением окружающей среды, демагогией эскапизма, войнами и ненавистью – всегда скрывается один и тот же главный фактор: история, искажающая сознание. The Story Paradox – это если и не теория всего человеческого поведения, то, по крайней мере, теория худших его проявлений.

Самый насущный вопрос, который мы должны сейчас себе задать, – это не банальное «Как мы можем изменить мир с помощью историй?», а «Как мы можем спасти мир от историй?»[18].

Глава 1

Рассказчик правит миром

Рассказчики могут править миром, но вы не поймете этого, посетив Колледж Вашингтона и Джефферсона[19]. Даже этим маленьким колледжем либеральных искусств, как и большинством других колледжей и университетов, очевидно, управляют ученые.

Это осенило меня, когда снесли Макилвейн-Холл. Здесь, в этом здании, на протяжении века собирались студенты и преподаватели Колледжа Вашингтона и Джефферсона, включая меня, чтобы исследовать тайны философии, социологии и английской литературы. Но однажды утром одинокий человек с длинной шеей и мощными челюстями подъехал на огромной машине. Это было похоже на какого-то железного бронтозавра, который, стеная и испуская зловония, вытягивал шею, разрывал все это творение огромными беспорядочными укусами, а затем выплевывал как мусор на землю.

На его месте построили новый Научный центр Суонсона – пятьдесят тысяч квадратных футов[20] кирпича и отполированного камня, лабораторий, сверкающих стеклом и сталью. Внутри огромный мраморный атриум высотой шестьдесят футов[21], с грандиозными колоннами и палладианскими окнами, тянущимися от пола до потолка. Тадж-Махал науки, построенный за десятки миллионов долларов.

Я наблюдал, как кирпичик за кирпичиком возводится новый научный центр, стоя на заднем крыльце факультета английского языка, всего в сорока футах[22] от стройки. Дэвис-Холл, в котором размещен факультет, имеет свою особую, слегка потрепанную величественность. Это здание XIX века в колониальном стиле с высокими потолками, деревянными полами и внушительным портиком. Но если подойти поближе, то станет видно, как все, что может ржаветь – ржавеет, а все, что может облезать – облезает. Можно увидеть, как дождь просачивается через крышу террасы, выгибая доски настила. Как краска отходит от рассыхающихся ставней, открывая зеленую сердцевину. Посмотри наверх, и ты заметишь сорняки, проросшие в листвяном перегное вокруг дымохода, их корни пробиваются сквозь разбитые кирпичи. Если обойти здание сзади, то можно увидеть, как гниль проникает в него, словно меланома.

Когда научный центр был возведен, я отошел подальше и со стороны полюбовался Дэвисом и Суонсоном, тесно прижавшимися друг к другу, как огромный кит и его маленький балянус.