Няня для своей дочери. Я тебя верну - Саяна Горская

— Владислав довезёт вас, адрес я ему сообщил. Ещё раз приношу свои извинения за то, что так получилось. Впредь я буду тщательней подходить к изучению анкет.

— Уж постарайтесь, — с нервом дёргаю рукой, скидывая со своего локтя мужскую ладонь.

— Вера, я… — закончить он не успевает, в кармане брюк звенит мобильный. Андрей Юрьевич недовольно пялится на экран, со вздохом раздражения берёт трубку. — Градский. Слушаю.

Наблюдаю за тем, как медленно темнеет его лицо и из просто хмурого превращается в настоящую гримасу негодования.

— Я ведь сказал, без меня ничего не предпринимать. Артём, какое из слов в сочетании «ничего не предпринимать» оказалось для тебя незнакомым? — Очередной усталый вздох после молчания. — Ладно. Ничего до моего приезда больше не трогайте, ясно? Буду через пару часов.

Он сбрасывает звонок, прячет телефон и снова лезет в шкаф, на этот раз за своим пальто.

— Боюсь, Вера, вам придётся ещё немного потерпеть мою компанию.

Распахивает перед моим носом входную дверь, пропуская меня вперёд.

Порыв холодного ветра бьёт в лицо, дыхание перехватывает от неожиданности, и я кутаюсь в пальто, пряча подбородок поглубже.

— Застегнитесь, не май месяц, — комментирует Градский, ловко подцепляя меня на ходу под локоть.

Усаживаемся в машину, припаркованную у самого крыльца. Это чёрный, наполированный до неправдоподобного блеска премиальный автомобиль, в салоне которого пахнет кожей и деньгами. Градский усаживается на пассажирское, рядом со мной. Двигаемся каждый к своему окну, и машина трогается с места.

— Влад, завезём нашу гостью домой, а потом в офис.

— Понял, шеф.

В машине не играет музыка. И светские беседы со мной вести никто не намерен, поэтому я, чтобы спрятаться от неловкости, пялюсь на пейзажи за окном.

А мне действительно неловко. С куда б о льшим удовольствием я бы добралась до дома самостоятельно — да, маршрут длинный, с двумя пересадками, однако это намного приятней, чем сидеть целый час в этом гнетущем молчании.

Андрей Юрьевич достает планшет, погружается в чтение каких-то документов и, кажется, напрочь забывает о моём присутствии. Кошусь в его сторону. Воспользовавшись тем, что он слишком занят делами, позволяю себе откровенное изучение этого экземпляра.

Нос прямой, с едва заметной горбинкой. Ресницы тёмные, длинные и прямые. Аккуратная стильная щетина на волевом подбородке придаёт его лицу мужественности, а узкий шрам, рассекающий левую бровь — загадочности. Губы тонкие, напряжённые, так и норовят сложиться в упрямую суровую линию. Между бровей глубокая складка, говорящая о том, что он часто хмурится. А вот типичные для улыбчивых людей морщинки у рта отсутствуют.

Интересно, этот мужчина хоть иногда улыбается?

Возможно, когда закрывает один из своих проектов, наверняка имеющих межгалактическое значение.

А когда он ухаживает за женщинами, он общается с ними так же, короткими приказами?

«Маргарита, я просил тебя надеть платье, длинна которого выше колена на три четверти ладони. Тут не хватает полтора сантиметра. Какое из слов в сочетании «три четверти» тебе непонятно?» — звучит в моей голове строгий голос Градского, а воображаемая Маргарита пристыжённо роняет взгляд в пол.

Невольно улыбаюсь своим мыслям.

— Вы находите меня забавным? — Не отрываясь от чтения документов спрашивает Андрей Юрьевич.

— Я… Что?

Господи, третий глаз у него во лбу, или как?

— Вы совершенно беззастенчиво разглядываете меня и улыбаетесь. Я подумал, что-то в моём внешнем виде поднимает вам настроение. — С громким щелчком он закрывает чехол планшета. — Не поделитесь?

Тёмные глаза буравят меня до мяса. В них нет ни тепла, ни света. Один сплошной мрак. И тягучее, тяжёлое внимание, которым награждает меня Градский, приплющивает моё тело к кожаному сидению.

— Я улыбалась собственным мыслям.

— Я не люблю, когда меня разглядывают.

— Сдались вы мне, — фыркаю уязвлённо.

Грубо? Наплевать. Он больше не мой работодатель. Сразу после того, как он высадит меня у дома, наши пути разойдутся двумя параллельными линиями, которым не суждено ещё когда-то встретиться.

— Теперь понимаю, почему вы выбрали эту профессию, — многозначительно хмыкает Градский и замолкает. Ждёт, пока я начну задавать наводящие вопросы, ведь уверен, что мне интересны его выводы и любопытство возьмёт верх.

А мне действительно любопытно.

— И почему же? — Скрещиваю руки на груди.

— Вы импульсивны. Предпочитаете сначала говорить, а потом думать, да? Дети ошибочно принимают вашу несдержанность за искренность, поэтому так быстро идут на контакт. Вы работаете няней, потому что это даётся вам проще всего.

— То есть вариант, что я просто очень люблю детей, вы не рассматриваете?

— Любили бы вы детей так сильно, как хотите показать, разве не обзавелись бы собственными отпрысками?

Его вопрос ощущается тупым лезвием, что вонзили между рёбер и прокрутили до мерзкого хруста костей. Мучительно больно. Глаза предательски увлажняются, и чтобы Градский не заметил моей слабости, я быстро отворачиваюсь к окну.

— Правильно ли я понимаю, что я верно вас просканировал?

— Ваш сканер сломался, — цежу сквозь зубы. — Сдайте в ремонт и его, и себя заодно.

Оставшуюся часть пути проводим в гробовой тишине. Меня больше она не гнетёт — всё лучше, чем выслушивать выводы Градского, не имеющие под собой основания.

Ни один мужчина не способен в полной мере понять ту боль, что испытывает женщина, когда теряет ребёнка. Когда теряет то, что создавала и оберегала, о ком мечтала и грезила. Это ад, который никогда не кончается. Это бесконечное прокручивание себя через мясорубку. Груз вины давит, а сердце кровоточит и не заживает. Сколько ни штопай раны, швы расходятся. И с этим уже ничего нельзя сделать.

Я обречена нести эту боль в себе до тех пор, пока мой путь не закончится.

Автомобиль паркуется у подъезда. Андрей Юрьевич сам выходит, чтобы распахнуть передо мной дверь.

— Спасибо, что подвезли, — выдавливаю из себя вежливую, но холодную благодарность.

Градский лишь кивает.

Прислонившись бедром к машине, ждёт, пока я зайду в подъезд. На самом крыльце оборачиваюсь, пока ищу чип.

Стоит. И даже с расстояния в несколько метров его тёмные глаза завораживают, гипнотизируют, а вес раздутого эго придавливает к земле.

Быстро скрываюсь за дверью подъезда, понимаюсь в квартиру.

— Мам? — Кричу с порога, быстро стягивая ботинки и пальто. Знаю, что не спит уже, она пташка довольно ранняя. — Я дома!

В ответ тишина, и мне сразу это не нравится. На автомате приложив ладонь к грудной клетке, чуть надавливаю,