История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч

Главную женщину Англии, мать отечества, саму королеву Викторию не обошли стороной нервные расстройства, связанные с родами. Нам известно об этом от врачей Викторианской эпохи, обеспокоенных возможным воздействием монаршего примера на других женщин. После рождения второго ребенка королева пережила период тоски и упадка духа, описанный личным секретарем принца Альберта: она находилась в крайне подавленном состоянии, «должен сказать, что Ее Величество всё меньше интересуется политикой». Однако ее эмоциональное недомогание никогда не достигало крайности, смягчаясь, несомненно, вследствие таких обстоятельств, как богатство и происхождение. И всё же правительница самой великой империи в истории, королева, которую почитали, страшились и обожали во всём мире, никогда не забывала о страданиях и несвободе, доставленных ей материнством. Дочери, принцессе Виктории, она писала в связи с рождением у той первенца: «Надеюсь, твой муж должным образом сочувствует твоим страданиям, ведь мужчины, эти эгоисты, и минуты не вынесли бы того, что приходится терпеть нам, несчастным рабыням».

* * *

«Родильное безумие», «молочная мания», «меланхолия беременных» и «помешательство кормящих». Многими словосочетаниями пытались определить новое явление – возмутительное расстройство, для борьбы с которым недавно сформировавшиеся дисциплины – акушерство и психиатрия – прилагали титанические усилия. Первым его описал Роберт Гуч, британский врач-акушер, в нашумевшем трактате 1820 года «Наблюдения над родильным помешательством»:

При наступлении родильного безумия пациентка богохульствует, кричит, декламирует стихи, сыплет бранью и устраивает такой шум, будто в доме поселился сам дьявол.

Родильное безумие бросало вызов гегемонии домашнего очага. Женщины пренебрегали обязанностями, дерзили мужьям, били посуду и разрывали одежду; агрессивные и грязные, они бродили по улицам и проявляли сексуальную разнузданность. У них случались приступы гнева, но иногда они и полностью уходили в себя, застывая, словно статуи, окаменевшие от осознания собственной вины. И ни единый предмет, какой бы красотой он ни обладал, не мог разбудить их чувства, никакая музыка не оживляла. Больше всего поражала свирепость маниакальных проявлений, и именно о них написано большинство исследований, но врачи также отмечали, что меланхолия труднее поддается лечению вследствие своего изменчиво-змеиного, вероломного характера.

Молодые матери являли собой живой образец несостоятельности викторианского идеала женщины, обезображенный призрак самих себя. Им сцеживали молоко, их кормили, как младенцев, с ложечки или через зонды, а в историях болезни описывали их состояние как непрекращающуюся детскую капризность. Получалось, что такие женщины полностью растеряли врожденный дар превращать дом в приют покоя и благопристойности, дар, которым обязана была обладать любая мать.

Та самая Англия, в которой росли гигантские фабрики и опережавшие время города, та, что проектировала громадные трансатлантические пароходы и железные дороги, становившиеся образцом прогресса, загнала своих гражданок в угол, выстроив культуру двух сфер: женщин удерживали дома, а мужчины чувствовали себя комфортно в общественном пространстве. Тиранические стереотипы материнства, упакованные в идеал «ангела домашнего очага», существа добродетельного, чистого и самоотверженного, скрепили эту структуру, словно цемент. Современный капитализм изначально зиждился, среди прочего, на образе хорошей матери, и его зловещая тень до сих пор нависает над всеми роддомами Запада.

С конца XVIII века способы контроля над женщинами начали меняться: от религиозной логики перешли к биомедицинской, на смену старомодным сутанам пришли стетоскопы. Словно Яхве Еве, новая врачебная элита заявила женщине, что ее долг – рожать в болезни и что самой природой в ней заложены влечение к мужу и покорность. При этом ей не дали забыть, что произошла она из ребра, кости кривой, вывернутой и несовершенной, а следовательно, она, женщина, есть воплощенная слабость. И анатомы привели тому доказательства. По их суждению, любое женское тело задумано для материнства, несмотря на хрупкость. Кости меньше и мягче, чем у мужчин, говорили они, а грудная клетка уже. Широкий и изогнутый для вмещения плода таз приводит к скосу берцовых костей, что затрудняет ходьбу, поскольку колени ударяются друг о друга. Бедра покачиваются, чтобы центр тяжести был сбалансирован, от этого шаг неуверенный и медлительный. Ткани пористые и влажные, мышцы вялые и слабые – всё это растягивается, чтобы укрыть собой ребенка. Мозг маленький. Кожа тонкая и нежная, таит сложные разветвления кровеносных сосудов и нервов, придающих ей восхитительную чувствительность. Сгибаясь под грузом обязанности продолжать род, поверженная эмпирическими доводами о том, что в ее натуре заложены хаос и поражение, женщина Викторианской эпохи оставалась один на один с жуткой неясностью материнства.

Психиатрам, имевшим дело с родильным безумием, выпадала непосильная задача: нужно было не только вылечить женщину, но и снова сделать ее матерью и женой, то есть исцелить семью. В руках врачей находились основы организованного мира. Тихие воды викторианского общества грозили выйти из берегов, взбаламученные безумством, и медикам предстояло удержать их в русле.

Но кто способен сдержать океан носовым платком?

2

Британский алиенист Джордж Макберроуз в 1828 году описал то, что происходило со мной на следующий день после родов на пятом этаже барселонского роддома в XXI веке:

Благожелательно и радостно ожидая малыша – возможно, первенца, – любимая супруга сносит все неприятности и лишения беременности, какими бы докучливыми они ни оказывались, а также боли и опасности родов, сколь бы велики они ни были. Любезный супруг и прочие родичи с глубоким нетерпением ждут счастливого события, и наконец, когда наступает долгожданный миг и легкие роды вызывают всеобщее ликование, о, как ужасно преображается всё вокруг, когда новоиспеченная мать внезапно выказывает признаки помешательства!

Дьявол в свое удовольствие разгуливает по моей палате, и, судя по истории родов, никакие медицинские власти не в силах его изгнать. Бесполезно то и дело показывать мне совершенно сухую повязку. «Пациентка бодрствует, осознает реальность, не дезориентирована, но страдает от навязчивых ипохондрических мыслей. Повышенная тревожность». Викторианская психиатрия полагала, что подобные состояния вызываются излишним приливом крови к голове. Поэтому женщин брили наголо и рекомендовали держать череп в холоде – чтобы кровь бойчее текла к остальным частям тела. Но в Англии XIX века зародилась также и нравственная терапия: ввел ее в йоркском приюте для умалишенных Уильям Тук, квакер и чаеторговец. В приятном глазу кирпичном здании под сланцевой кровлей, окруженном буколическими пастбищами и садами, были отменены оковы и запрещено насилие в любой форме, поскольку безумие больше не рассматривалось как почти фантастическая утрата рассудка. Нет, теперь оно было душераздирающе человеческим опытом, отклонением от социально приемлемого поведения, и задача лечебницы состояла не в том, чтобы обездвижить больных, а в том, чтобы их одомашнить. Все усилия устремлялись на отучение от грязных и непристойных привычек, от лености и ничегонеделания, а также на приучение к скромности и владению