История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч

приходит гинеколог, она проводит осмотр и исключает любые осложнения, связанные с проколом. «Ответила на вопросы пациентки и родственников, чтобы унять их тревогу». Врач говорит, что, скорее всего, ничего страшного, но сейчас она позвонит анестезиологам, пусть тоже посмотрят для полного нашего спокойствия. Уверенно утверждает, что у меня нет никаких симптомов осложнений после эпидуралки и жидкость уже перестала течь, но я ей не очень-то верю. Через некоторое время, в течение которого я не могу двигаться, а могу только дрожать, появляется анестезиолог. «Сняли повязку с области прокола. Повязка чистая, минимально увлажненная. Показали пациентке». Анестезиолог тоже заявляет, что тревожных клинических симптомов нет и особое лечение не требуется. Записи в истории родов свидетельствуют о моем душевном состоянии: «Проявляет неконтролируемую боязнь осложнений и последствий. Поясняю ее состояние и план лечения, уточняю, что в любой момент пациентка может обратиться за экстренной помощью, но это не снижает чувство страха, проявляющееся в словах и безутешном плаче. Запрашиваю консультацию психиатра».

Проходит несколько часов, я отказываюсь оторваться от ложа печали, в которое превратилась моя койка. Томас, мама и свекровь пытаются уговорить меня, внушая, что всё будет хорошо. Я способна только отрицательно мотать головой. Мне предлагают спуститься на четыре этажа, к детям, но я словно прилипла к матрасу, залитому краснотой, которую не видит никто, кроме меня. То и дело заходит очередная медсестра, проверяет повязку и показывает мне. В истории родов повторяется: «Повязка сухая». Затем идут психологические наблюдения: «тревожная», «навязчивые вопросы о возможных осложнениях», «угнетена». Пока медсестры в палате, я настойчиво указываю им на зигзагообразную трещину в стене, от плинтуса до потолка. Когда я проснулась, ее было едва видно, но теперь из глубины напористо прет, освещая меня, дрожащее мерцание. Мне в который раз поясняют, что трещина тут уже сто лет, ничего страшного. Но я боюсь, что ее сила провалит кровлю здания, полного матерей и новорожденных.

Немного спустя после того, как я отказываюсь от принесенного обеда, появляется психиатр. Стоя в дверях, она просит Томаса и маму покинуть палату. Идет ко мне, и ее халат развевается от невидимого ветра. Садится у меня в ногах, но не успевает произнести и слова, как я разражаюсь утробными рыданиями и сообщаю ей, что умру, а мне же нельзя, у меня двое детей. «Мне теперь нельзя умирать! – кричу я. – Я же мать!»

* * *

В середине XIX века в британские лечебницы для душевнобольных начало в измененном, плачевном состоянии поступать неимоверное количество женщин с самым разным социальным положением и жизненными обстоятельствами. Все эти женщины незадолго до болезни родили и все страдали различными нервными расстройствами, от буйного помешательства до глубокой меланхолии, и на это медики не знали, как реагировать, поскольку прецедентов не было. Нечто неведомое, какое-то новое безумие, пало на Британию, словно легион бесов, желающих разметать святость викторианского очага в клочья.

В 1864 году женщину, которая нам известна под инициалами Б. С., родственники доставили в Эдинбургскую королевскую лечебницу, самый большой сумасшедший дом в Шотландии. Эта замужняя дама, отличавшаяся любезным и веселым нравом, мать пятерых детей, перенесла серьезное кровотечение на седьмой день после очередных родов. Как только ее уложили в постель, кровотечение прекратилось, но начались симптомы помешательства. Согласно истории болезни, при поступлении Б. С. была так слаба, что ее сочли едва ли не умирающей. Однако при этом она пребывала в страшном возбуждении, чем поразила всех очевидцев: они не подозревали, что настолько хрупкая женщина может производить такой шум. Лицо было бледно, дикие глаза смотрели в одну точку. «Безумие ее обнаруживало самые зверские свойства: она непрерывно бредила, утверждала, что родила не детей, а собак, признавала старых друзей в окружающих, которых на самом деле видела впервые, кричала, что ее еда отравлена, и тыкала пальцем в воображаемые предметы». Над дверями лечебницы были в камне высечены знаменитые слова Ювенала: «Orandum est ut sit mens sana in corpore sana»[2]. Мы не знаем, помогли ли Б. С. молитвы или психиатрия – след ее теряется в архивах истории.

А вот что сталось с Элайзой Гриппс, которая четырьмя годами ранее поступила в роскошный эксклюзивный пансионат для душевнобольных в Тайсхерсте, на другом конце страны, в южной Англии, нам известно. Доставила ее тетя. У Элайзы были сложные первые роды, после чего она напугала всё семейство упрямым поведением и вопиющей нечистоплотностью: «Расплескивала по дому мочу и пачкала постельное белье экскрементами». Записи при приеме в лечебницу представляют собой обильное перечисление жутких бредовых идей:

Она полагает, что между ней и ее ребенком существует та же связь, что и когда он был в утробе, что состояние ее здоровья влияет на него, равно как и ее пища, и отправление ею естественных потребностей. К примеру, если ребенок находится далеко, она ест не в меру, чтобы он мог питаться от нее, несмотря на расстояние. Также ей кажется, что, отвечая на зов природы, она подвергает ребенка опасности, и, соответственно, она пытается всячески избежать телесных отправлений. Она утверждает, что слуги намеренно сводят ее с ума, что они способны по своей воле причинять ей внутреннюю боль и что из-за них у нее выпадают волосы, слабнет спина, а пальцы на ногах обезображены.

Через несколько месяцев состояние Элайзы стабилизировалось, она стала более покладистой, болтала с другими женщинами, занималась шитьем и шахматами, однако по-прежнему сильно страдала от разлуки с ребенком и прятала для него еду. Со временем эти состояния начали перемежаться маниакальными, когда она становилась агрессивной, отказывалась от пищи и пыталась удержать испражнения. Неизменно проявляла трогательную привязанность к ребенку, постоянно говорила о нем и выражала желание вернуться домой и заботиться о нем. Как-то раз в канун Нового года отказалась ложиться спать, убежденная, что «экипаж вот-вот заберет ее домой к сыну». Всю ночь она бодрствовала, но за девять лет в лечебнице, до самой смерти, ни разу не увиделась с ребенком.

Не все истории имеют такой трагический конец. Случай Маргарет Стил – образчик надежды. Ее доставили в Эдинбургскую лечебницу в 1855 году в тяжелом состоянии через двенадцать недель после третьих родов. Она оглушительно кричала, что ее детей унес дьявол, а душа ее погублена. Металась по коридору, заламывая руки и плача. Отказывалась есть. «Она страдает от самого прискорбного бреда. Ей кажется, что подаваемое ей мясо – на самом деле тела ее убитых детей». Ее лечили морфином и насильно отпаивали телячьим бульоном. Понемногу она приходила в себя, и через год детям разрешили навестить ее. К изумлению мужа и сотрудников больницы, при виде детей Маргарет заявила, что это не они, продолжив безутешно утверждать: их нет в живых. «Моих