Камчатка-блюз - Игорь Мальцев

которой можно купаться. Я не знаю, как это работает. Почему это снится годами и десятилетиями. Сдается, что на Дальнем Востоке множество мест, которые потом снятся детям, даже если они уже взрослые, да и не живут там давно и уехали учиться в Питер на инженера-технолога химической промышленности.

Но ведь это лучше, чем всю жизнь носить в себе картинку с двором-колодцем, над которым реет мутное небо?

Так можно скатиться до вульгарного социал-дарвинизма, но бытие все же определяет сознание. Если в детстве смотришь с сопки Крестовой на бухту Золотой Рог, на Амурский залив, на пролив Босфор Восточный, а теперь еще и на два моста, Золотой и Русский, смотришь не потому что ты турист, а просто потому что проходил мимо, потому что ты тут живешь, – вырастешь совсем другим человеком. С другим чувством масштаба и глубины. Тот самый случай, когда бескрайняя природа воспитывает себе совсем другую породу людей. Пардон за слово «порода». «А не махнуть ли нам завтра на остров Аскольд? Или на Путятин? А, может быть, в бухту Патрокл?»

Вы слышите магию топонимики?

Но вот какая странность: в таком возрасте совсем не запоминаешь людей. Наверное, ребенок воспринимает все очень физиологично – свет, звук, запах, море, гребешок, трепанг. И, естественно, не понимает значимость тех или иных людей в том месте, где ему довелось жить. А ведь Владивосток – бесконечный конвейер выдающихся, умных, парадоксальных, мультиталантливых, влиятельных в масштабе всей страны людей. Они все потом ворвались в мою жизнь, но значительно позже – Немцов, Лагута, Мамонтов, Сунгоркин – их полно, приморских, без которых Москва была бы совсем другой.

А вы знаете, что дальневосточники так или иначе в Москве образуют довольно сплоченную общность? Более того – мы узнаем друг друга по взгляду, по глазам. Но я вам не скажу, как. Это секрет. Если расскажу, то мне придется вас заточить на острове Елена, как Наполеона. С гребешком св. Якова.

* * *

В общем, Камчатка была неизбежна.

Шлюпка, катер ПСК, машина, Ил–18, ночь, Елизово.

Как определить московского диктора? Он/она говорит Ели́зово и Милько́во, в то время как камчатские говорят Елизово на букву Е и Мильково на букву И.

Откуда тебе знать, что такое Камчатка, если ты никогда в жизни – пока еще очень короткой жизни – ее не видел, а видел только зеленые острова в океане? И к тому же проспал всю дорогу до нового дома? И вот рано утром ты просыпаешься и идешь к двери на улицу.

Все знают сказки про то, что в каком-то доме есть дверь, откуда можно выйти в какой-то другой мир – то ли маленькая зеленая дверь в стене, то ли просто дверца шкафа, открыл – и улетел. Я знаю, откуда берутся такие сказки. Открываешь дверь домика на четыре офицерские семьи – и все.

Под ногами хрустит ледяная корка, а ты поднимаешь глаза, и вот перед тобой стоят три огромных вулкана – близко-близко, красные, потому что рассвет. И над ними совсем другое небо, чем над Владивостоком. И похоже, что это сразу космос, а не просто небо.

Не надо хихикать – я про космос уже тогда все знал. Мне папа рассказывал, когда мы ходили по пятницам из бани (четверг – личный состав, пятница – офицеры, суббота – женщины). Но после того как я узнал, что вот эти звезды, которые светят, может быть, давно уже не светят и вообще умерли, и свет теперь идет сам по себе через вселенную, – это было настолько страшно и тоскливо, что дальнейшее наблюдение за космосом давалось с большим напрягом.

Простите, мой уважаемый пра-дядюшка Николай Сергеевич, построивший Крымскую обсерваторию, извините. Не нужен человеку космос, не нужны человеку звезды, потому что даже мысль о них – это ужас. Никто не обещал, что природа создана для человека, она вообще-то совершенно враждебна человеку. Перпендикулярна. Тупо выжить среди всей этой природы – уже нетривиальная задача. Но ведь люди, которые пробуют, и пытаются, и иногда даже побеждают. Хотя бы ненадолго. Я потом расскажу о таких, точней – о таком.

Я же говорю – берегите психику ваших детей. Тоскливей мертвых звезд – только степь, полная ковыля, по пути от Владивостока до Уссурийска.

Меня, кстати, недавно спросил вполне взрослый и образованный человек – что такое ковыль. Ну как что – такое серебристое растение с тонкими колосками. Целое поле смертной плоской тоски до горизонта. Ковыла и тырса. И нет, перед фанатами степей извиняться не буду, да, даже перед Буниным с Кольцовым не буду, ковылем густым степь белеется. Пусть белеется сколько хочет. Если ты ничего, кроме степи, не видал, то про вулканы не поймешь никогда.

Вулканы перед глазами с утра пораньше это, наоборот, – праздник. Это театр, кулиса, геологическая катастрофа и единственная стена дома, где можно прожить всю жизнь и ни разу не почувствовать себя незащищенным.

Проблема одна: эта картина – красных вулканов на заре, буквально у твоего порога – выжигается на сетчатке глаза, на зрительном нерве и в той части мозга, которая отвечает за картины с вулканами. Ее не стереть и не забыть.

Я хоть сейчас могу нарисовать все, как это выглядит. В любом стиле – могу под Каспара Давида Фридриха (тяжело), под Архипа Куинджи (тоже надо повозиться, имитируя гладкий мазок), под Миро (уже легче). Ладно – обойдемся стилизацией под Малевича. Проще некуда. Тогда это будет слева направо две пирамиды, одна из них, скорей, трапеция – Корякский и Авачинский и один купол – Козельский. Берем кадмий красный и одну-единственную кисть жесткую синтетическую. Готово.

Но картинка будет пахнуть кадмием и льняным маслом. Она никогда не будет пахнуть ноябрьским утром, кедрачом, сухой травой подо льдом, пустой коптильней для рыбы и самой красивой из трапеций – вулканом Авача.

У Авачи есть сестра.

Как-то попалась мне на глаза фотография – будто бы американские истребители F–4, они же «Фантом», летят над Авачей. Только это была гора Фудзи. Вот просто вылитая Авача. И даже у Хокусая и Казаматцу Сиро на деревянных гравюрах – вылитая. Прям удивительно. Я потом специально поехал посмотреть ее вживую. Так нет – вообще совсем другая гора. А если смотреть из центра Токио, то и не Авача вовсе, а скорей вулкан Корякский. Так что бог с ней, с Фудзиямой.

Вот только совсем недавно я задумался о том, что в школу мы пошли спустя ровно двадцать лет после