Хозяин Волшебной Лавки. Том 2 - Юрий Розин

Следом, не спеша, со второго этажа сошла Ася. Остановилась на середине лестницы. Протянула правую руку ладонью вверх. На ладони вспыхнуло синее колдовское пламя, ровное и яркое, отбросившее на стены и потолок пляшущие тени. Лицо у Аси при этом было нарочито скучающее.

Последней в движение пришла Лиза. Танцовщица в красном платье начала крутить пируэты, быстрее и ярче, чем когда-либо, рама мелко задрожала на стене, и из картины раздался тонкий женский крик, негромкий, но пронизывающий, от которого по спине бежали мурашки. Мужчина с мятым лицом отшатнулся от витрины, врезавшись плечом в дверной косяк.

Видимо, Лавка хорошо напитала Лизу энергией. Раньше она так не умела.

— Алексей, — сказал я. — Вы, конечно, можете попытаться забрать шкатулку. Но тогда мы будем вынуждены защищать свое имущество, и за последствия для вас и ваших спутников я не ручаюсь. А хуже всего то, что это почти наверняка будет расценено всего лишь самообороной.

Тишина, только пламя на ладони Аси едва потрескивало. Да эхо от женского крика звено в ушах.

Алексей стоял неподвижно. Я видел, как он считает: великан у прилавка, колдунья на лестнице, портрет, от которого один из его людей вжался в стену. Расчет был далеко не в его пользу, и Алексей, при всей своей жесткости, дураком не был.

— Проваливайте, — сказал он мужчинам, не оборачиваясь. — Попробуем решить вопрос по-другому.

Мятолицый не заставил себя просить дважды. Дверь за ним закрылась раньше, чем замолк колокольчик. Второй помедлил, посмотрел на Алексея, потом на Сему и тоже вышел.

— Разумно, — сказал я. — Сема, Ася, спасибо. Можете вернуться к делам.

Ася погасила пламя, повернулась и пошла обратно по лестнице. На середине обернулась, окинула Алексея взглядом, и в этом взгляде было ровно одна фраза: «Только попробуй еще раз».

Сема постоял еще пару секунд, после чего отошел к полкам, решив все-таки перестраховаться. Лиза в раме успокоилась, сделала медленный пируэт и замерла, чуть наклонив голову.

— Присядьте, — сказал я.

Алексей посмотрел на стул. Потом на меня. Сел всё-таки. Руки положил на колени, спина прямая, подбородок приподнят. Даже в проигрыше он держал осанку, и за это я мог его если не уважать, то хотя бы не списывать со счетов.

— Что за задание было у деда, — спросил я, — что вы предпочли ему грабеж?

Алексей молчал. Из-за стелажа раздался кашель: Сема ненавязчиво напоминал о том, что никуда не ушел.

— Мягкость, — сказал Алексей наконец. Слово прозвучало будто плевок. — Я должен проявить мягкость к тому, о ком не могу думать без злобы. Дед конкретно не сказал, к кому. Но я знаю.

— К кому? — меня интересовал именно этот вопрос, а про мягкость я и так знал.

Алексей потер переносицу. Жест был неожиданно уставшим для человека, который минуту назад был готов к драке.

— К отцу.

Я ждал.

— Отец — наследственный дворянин, точнее из разорившегося рода, если это еще кому-то интересно. Был им. Но от его знатной фамилии давно ничего не осталось, — Он замолчал, подбирая слова.

Я не торопил. За шестьдесят лет за прилавком я научился одной простой вещи: когда человек собирается рассказать о том, что его мучит, самое полезное, что можно сделать — это молчать и ждать.

— Когда мать ушла от него, отец сломался. За год из нормального человека превратился в то, что вы видите в канавах у вокзала. Пил. Потом пил больше. Потом потерял работу, потому что ни один человек не станет держать управляющего, который к полудню не может стоять. Дом продали за долги. Наследственный титул не кормит. Сейчас он откровенный бомж, по-другому не скажешь.

Алексей говорил ровно, без надрыва, перечисляя факты. Но пальцы на колене были сжаты.

— Наташа дает ему денег каждую неделю. Жалеет, хотя ей самой вряд ли хватает. Он приходит, она дает. Я знаю, потому что он приходит и ко мне, но я его всегда гоню взашей.

Алексей сжал кулак.

— Я презираю его за слабость. За то, что он сдался, — продолжал он. — У него были дети, была фамилия, было положение, и он все это выбросил, потому что жена изменила. Люди переживают и куда худшее и не превращаются в животных.

Он произнес последнее слово тихо, но с такой концентрацией отвращения, что по звуку можно было догадаться, сколько раз он повторял его про себя.

— Вы пробовали выполнить задание? — спросил я.

— Пробовал, — ответил Алексей. И по тому, как он это произнес, я понял, что продолжение будет скверным. — Нашел его в ночлежке на Портовой. Привел к себе домой. Хотел одеть, отмыть, посадить за стол, поговорить по-человечески. Ушел в другую комнату подобрать ему что-нибудь из одежды, не было меня минут пять.

Алексей замолчал. Скула у него ходила ходуном.

— За пять минут он нашел шкаф с бутылками, выломал дверцу, разбил две бутылки об пол, третьей кинул в мою собаку.

— В собаку? — вскинул я бровь.

— Да, Дужа. Ей уже девять. Ребро ей сломал. Четвертую бутылку влил в себя и полез на подоконник. Я вернулся на грохот, он уже наполовину висел на улице. Третий этаж. Я оттащил его от окна, а потом…

Он не закончил. Но было понятно.

— А потом вышвырнул, — сказал я.

— Вышвырнул, — кивнул Алексей. Ни тени раскаяния на его лице не было.

За окном по набережной проехала повозка, колеса простучали по мостовой.

— Понимаю, — сказал я. — Человек, который бьет бутылкой собаку, и у меня не вызывает нежных чувств. Но это не причина приходить ко мне с двумя головорезами.

— Я не собираюсь извиняться, — сказал Алексей.

— Я и не прошу. Я прошу подумать.

— О чем?

— А что если мягкость, о которой говорил ваш дед — это не помощь?

Он посмотрел на меня.

— Вы всю жизнь решаете проблемы силой, — продолжил я. — Когда отец вас разочаровал, вы его вышвырнули. Когда шкатулку не отдали, вы привели людей. Ваш инструмент — это кулак, голос, давление. Ваш дед это знал. И задание, которое он вам дал, как мне кажется, не в том, чтобы помочь отцу. Помочь вы могли бы ему в той же манере, просто впихнув денег, как подачку.

— Тогда в чем?

— Нужно поговорить с ним. Откровенно. Высказать все, что накопилось. Не кричать, не бить. Сесть напротив и сказать ему в лицо то, что вы носите в себе. Это и есть мягкость для человека, который привык решать все ударом.

Алексей смотрел на меня с выражением человека, которому предложили лечить разговором перелом.

— Поговорить, — повторил он и слегка