От Спарты до Византии - Егор Станиславович Холмогоров

круга — римской, византийской, западноевропейской (и производной от нее американской), русской, отчасти даже исламской. Задача истории же состоит не только и даже, быть может, не столько в том, чтобы устанавливать типичное и закономерное, сколько в том, чтобы отыскивать и объяснять уникальное.

Середина XIX века, когда Ницше постигал премудрости эллинской словесности, знала тексты древнегреческой культуры, но еще не знала ближневосточного контекста. Ницше не читал, и не мог читать пессимистических ламентаций восточных литератур, просто потому, что они были открыты и переведены позднее.

По всей видимости, Ницше не был знаком с «Беседой разочарованного со своей душой»: «Мне смерть представляется ныне / исцеленьем больного, / исходом из плена страданья... Мне смерть представляется ныне / Торной дорогой, / Возвращеньем домой из похода / Мне смерть представляется ныне / Домом родным / После долгих лет заточенья» (Поэзия и проза древнего Востока 1973: 99-100). Папирус был впервые опубликован К. Р. Лепсиусом в 1859 году, за 13 лет до выхода работы Ницше об эллинском пессимизме, но до интеллектуальной моды, моды на египтологию, в Европе было далеко.

Не могли дойти до немецкого филолога-философа ни «Песнь арфиста», ни жуткие в своем пессимизме и прадионисийстве вавилонские тексты о схождении Иштар в преисподнюю. «Экклезиаста» Ницше, сын пастора, конечно, читал, но как священный текст христианской Библии, коей так мало симпатизировал, а не как памятник сопоставимой с греками восточной культуры.

А ведь встреться Ницше чудовищная по своему пессимизму аккадская «Беседа господина и раба», и, быть может, он усомнился бы на ее фоне в своеобразии пессимизма эллинов:

«Раб, будь готов к услугам!» — «Да, господин мой! да!» Он говорит: «Благодеяние моей стране я хочу сделать». — «Так сделай, господин мой! Сделай! Человек, который оказывает благодеяние своей стране, найдет благодеяние себе в чаше Мардука». — «О, раб!

Благодеяние стране моей я не хочу оказать». — «Не оказывай, господин мой! Не оказывай! Подымись на холмы разрушенных городов. Пройдись по развалинам древности и посмотри на черепа людей, живших раньше и после: кто из них был владыкой зла и кто из них был владыкой добра?»

«Раб, будь готов к моим услугам!» — «Да, господин мой! да!» — «Теперь, что же хорошо?» — «Сломать шею мою и шею твою и кинуть в реку, это хорошо. Кто столь высок, чтобы взойти на небо и кто столь велик, чтобы заполнить землю?» — «О, раб! Я хочу тебя убить и заставить тебя идти передо мной». — «Воистину, только 3 дня будет жить господин мой после меня...» (Цит по: Тураев 1935: 145)

Ницше не читал и не мог по объективным причинам читать произведений литературы майя, где все тот же пессимизм выражен весьма красочно. Вот, к примеру, майянское «Поучение дочери»:

«Теперь, когда ты начинаешь смотреть на все, окружающее тебя, будь осторожна. Здесь жизнь такова: здесь нет счастья, нет удовольствия. Здесь есть сердечная боль, мучения, усталость. Здесь зарождаются и растут страдания и горе. Здесь, на земле, место многих воплей, место, где наша сила истощается, где мы все хорошо познаем горечь и разочарование. Здесь дует ветер, острый, как обсидиан, он веет над нами. Говорят справедливо, что земля — это место мучающего удовольствия, тяжелого счастья» (Кинжалов 1991: 103).

Впрочем, это безысходное поучение заканчивается совсем не выводом, что лучше бы вовсе не родиться или поскорее умереть, а напротив — обоснованием необходимости жить, от которого отец сможет перейти к воспитательным поучениям:

«Старейшины всегда говорили: «Чтобы мы не ходили все время стеная, чтобы мы не были постоянно наполнены горечью, Бог дал нам смех, сон, пищу, нашу силу и выносливость, наконец, действие, благодаря которому люди размножаются. Все это услаждает жизнь на земле, чтобы мы не стонали беспрестанно. Но даже, если бы это было так, если бы было верно, что здесь только лишь страдания, то разве должны мы всегда бояться? Должны ли мы жить постоянно в слезах?»» (Кинжалов 1991: 103–104).

Пессимистическая оценка наличного бытия — это общее место практически всех мировых культур древности. Никакого выдающегося и особого пессимизма эллинам на этом фоне совершенно не присуще.

«Рассматривая соотношение оптимистического и пессимистического начала у греков, не следует забывать об общем преобладании пессимистического взгляда на жизнь в целом у древних народов», — справедливо отметил А. И. Зайцев (Зайцев 2000: 104).

Оптимистическая трагедия

Своеобразие эллинского миросозерцания заключается как раз в том, что прямо противоположно пессимизму — в культе героя, который бросает вызов неизменному и полному пессимизма закону бытия. Специфически греческой является не идея рока, а образ человека (или сверхчеловека), который бросает вызов року и, мало того, торжествует над ним.

Впрочем, «рок», тем более так называемый «слепой рок», как категория античного мировоззрения и трагедии, является классической переводческой мнимостью, на что вполне определенно указал В. Н. Ярхо.

«Понятие «мойра» начинает впоследствии обозначать отрезок времени, достающийся на этом свете каждому человеку и неизбежно завершающийся смертью, то есть определяет его жизнь как «долю» в самом непосредственном смысле этого слова. Поскольку же никому не дано знать заранее, какова будет продолжительность его жизненной «доли», то понятие «мойры» исключает всякую предопределенность, не говоря уже о фатализме, чуждом древнегреческому сознанию.

В гомеровских поэмах, в частности, осознание героями своей смертной природы нисколько не мешает раскрытию их огромных жизненных сил и неукротимой индивидуальной активности... Поскольку же человек является тоже элементом «космоса», то и его «мойра» оказывается втянутой в причинно-следственные связи, на которых основывается мироздание, но это опять же ни в какой мере не лишает человека собственной активности и ответственности за свое поведение» (Ярхо 2000: 309–310).

Реальная история аттической трагедии развивается в направлении, прямо противоположном тому, в котором она развивалась в изложении Ницше. Не от трагического пессимизма к рационалистическому оптимизму, а от веры в человеческие силы и жизнеутверждения — к скептическому разочарованию в разумности и нравственном порядке жизни — и это разочарование ищет выхода в экстазе и чудесах.

Эсхил создает исключительно оптимистические трагедии. «Мировоззрение Эсхила оптимистично» (Суриков 2012: 135). Трилогия о Прометее, от которой до нас дошла лишь самая мрачная из трагедий — «Прометей прикованный», заканчивается освобождением Прометея Гераклом и торжеством прометеевской идеи: только возвышение человеческого рода сделает устойчивым царство Зевса, исключит повторение им судьбы Урана и Крона.

Ницше это, конечно, интерпретирует как вынужденный союз олимпийского бога Зевса и древнего титана Прометея, как манифестацию хтонического, хаотического начала, заключенного в титанах. Но если бы это было и так, то сам Эсхил рассматривает этот прорыв титанического начала не столько как прорыв древнего ужаса, сколько как прорыв