Чукотские новеллы - Александр Евгеньевич Миронов

глубоко проваливаясь в снег. В долину спускалась вечерняя полумгла. Нелепо размахивая руками, бежал человек, а за ним, тяжело дыша, с каждым шагом настигая жертву, несся медведь. Медведь фыркал зло и неумолимо.

Человек снова обернулся:

— Стой, ты! — Он вскинул к плечу винчестер. — Не трогай меня…

Медведь остановился, готовый к последнему прыжку.

— Не трогай! — повторил Онна. — Я ухожу, и ты уходи. Слышишь, умка? Иначе стрелять буду.

Человек ждал ответа, готовый к борьбе. В эту минуту в нем проснулся горячий инстинкт охотника. Он готов был бороться и в борьбе победить или умереть. Но медведь медлил: приостановился и, покачивая из стороны в сторону большой головой, глядел на Онну. Тогда Онну с новой силой охватил еще больший страх, — страх перед злыми духами. Он сразу обмяк, обессилел и опустил винчестер. «Что будет, то будет».

— На, возьми! — проговорил он и, бросив медведю винчестер, повернулся и пошел, не оглядываясь и не надеясь…

Прошло три дня. Нэнэк ждал брата: в это утро Онна обязательно должен был возвратиться домой. Мальчик выбежал из яранги и долго стоял на холодном ветру, всматриваясь в даль. Кругом лежали безграничные снега: только поземка крутила над ними.

Нэнэк вернулся в ярангу задумчивый, грустный.

На следующий день Онна тоже не пришел, и мальчик забеспокоился. Он стал теребить отца, и тот решил ехать за сыном.

Всю дорогу Ульхургын думал: «Что могло случиться с Онной?»

Он въехал в Коунэн, так ничего и не придумав.

— Онна был? — спросил он у Вокатры.

— Был.

— Куда пошел?

— В Ванкарем.

— А обратно?

— Обратно не шел.

Не дав отдохнуть собакам, Ульхургын погнал упряжку в Ванкарем. Там, в фактории, ему сказали:

— Никакого Онны здесь не было.

Ульхургын растерянно развел руки: «Онна знает дорогу и много раз ходил по ней. Как он ходил?.. Горами — ближе… Заблудился? Нет, Онна не собьется с дороги… Умку встретил и погиб? Нет. У него — винчестер. Стреляет Онна метко. Пургой занесло? Но пурги не было. Так что же?..»

…Прошли еще три долгих, тревожных дня. Онны не было ни в Ванкареме, ни в Коунэне, ни в родном стойбище Энурмын…

Рано утром, когда большое солнце едва показалось над горизонтом, из стойбища Коунэн вышли две упряжки. Передней правил Ульхургын, задней — Вокатры.

В первый же час пути Ульхургын увидел следы сына.

— Да, это лыжи Онны: я хорошо знаю их. Слева на пятке вдавлина, а справа — узел…

Следы тянулись в извилинах сопок, переваливали через невысокие холмы, пересекали долины. В некоторых местах они были покрыты свежими пленками снега, и тогда Ульхургын тревожно всматривался вперед, разыскивая прерванный путь сына. Нарты медленно двигались по рыхлому снегу.

Вскоре упряжки поровнялись с брошенной лыжей.

— Онна шел здесь! — обрадовался Ульхургын, поднимая находку. — Вот его лыжа.

Рядом с лыжей путники увидели глубокие следы медвежьих лап.

— Умка! — вскрикнули оба каюра.

Онна встретил медведя, — это они поняли. Но почему он не стрелял, почему не убил медведя?

Дальше нашли вторую лыжу, патроны, нож. Люди читали следы, как книгу. Шел человек, а за ним, неотступно, — медведь. Человек оглядывался, останавливался и сбрасывал с себя вещи. Силы человека истощились: вот снег чуть задет носком торбаса, а вот глубокий провал: тут человек оступился и едва не упал. Зверь большой. Это видно по расстоянию между отпечатками передних и задних лап. Зверь хромал на левую заднюю ногу и немного волочил ее за собой, когтями царапая снег…

— Священный умка! — сдавленно произнес Ульхургын. Он вспомнил свой полог, праздник, рассказ шамана и горящие глаза Онны.

Онна лежал, удобно положив руку под голову и согнув ноги в коленях. «Точно отдохнуть лег», — подумал Вокатры.

Но на спине лежавшего Онны пугающей пустотой зияла разорванная камлейка. Вместо руки с плеча свисал розовый изъеденный огрызок.

Спокойное сосредоточенное лицо юноши поражало своими глазами: черные и глубокие, они были широко раскрыты. В них застыли боль, недоумение и ужас.

Отец угрюмо смотрел на труп. Лицо его было бесстрастно. Только в глазах, таких же черных, как у сына, блестели сдерживаемые слезы.

— Он встретил священного умку и не стрелял, а умка убил его, — проговорил Ульхургын.

Люди раздели мертвеца, повернули на спину, уложив головой на восток и ногами на запад — по обычаю предков. Потом мелко-мелко изрезали одежду Онны, его торбасы. Кусочки одежды разбросали вокруг. Рядом положили лыжи, нож и подобранный позднее винчестер. Оправили упряжку на собаках. Собаки пошли обратно по своему следу, уныло опустив головы.

Ульхургын тяжело упал на нарту.

В свою ярангу Ульхургын возвратился вечером. Был он окаменело-молчалив. Не торопясь, распряг исхудавших собак. Бросил им корм. Вошел в ярангу.

Молчал он, молчали и все. Все было понятно без слов. Отогрелся. Поел. И только за чаем, отхлебывая с мелкого блюдечка горячую воду (чаю он не успел купить), заговорил. Каждое слово Ульхургына тяжело падало в напряженную тишину.

— Умка убил Онну… Священный умка, о котором говорил шаман…

— А разве он тронул умку? — спросил Нэнэк.

— Онна не трогал умку, — резко сказал Ульхургын. — Онна отдал умке все вещи, нож и винчестер, но умка убил его.

— Почему убил? — робко спросил тот же Нэнэк.

Ульхургын помедлил с ответом. В душе его происходила борьба: он понимал, что, если бы сын убил медведя, он был бы сейчас в яранге. А бросив ружье, он стал жертвой зверя. Ульхургын хотел ответить: «В смерти виноват шаман, который обманул и Онну, и Ульхургына, и всех». Однако страх перед духами взял свое, и, выдавливая скупые слова, отец сказал:

— Не мне знать, почему убил. Духи лучше знают. Они поручили священному умке убить Онну…

…В яранге наступила тяжелая тишина. Люди опустили глаза, скрывая недоверчивый блеск их.

Нэнэк выбежал из яранги в темень весенней ночи. Мальчика душили слезы. Он бежал, стараясь как можно дальше уйти от людей. Потом упал на снег.

В голове Нэнэка вихрились, точно пурга, обрывки мыслей. Он понимал нелепость братней смерти, лживость шамана. Думал: «Не зря учитель говорил, что шаманы правдивы меньше простых луораветланов. Нэнэк сам теперь видит: шаман обманул Онну, и Онна погиб…»

…Мальчик вскочил. Сжался в тугой комок. Злоба и ненависть к шаману клокотали в груди. Он поднял кулаки и грозил в синее бесстрастное весеннее небо…

БЕЛЫЙ УЖАС

Омытый дождями, обласканный полярным солнцем, сырой от седых туманов, лежит в Беринговом море, прижатый к берегу Чукотки, островок Аракамчачен. Нешироким проливом отделенный от материка, песчаными берегами возвышается он над бирюзовой водой.

Весной на пологие берега острова черной лавиной, лоснящейся и белоклыкастой, идут