Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

знаменитом раннеперестроечном очерке о Викторе Некрасове Виктор Конецкий, благополучный советский писатель, рассказывая о встрече с Некрасовым в Париже, начал с того, что встречаться тот решил в какой-то брассери — домой не позвал, вероятно, потому что постеснялся показывать, в каких условиях живет, вот и думайте. Нет, материальное очень много значило и для советских. Но между человеком и материальным благополучием тогда существовало несколько утраченных ныне промежуточных звеньев — грубо говоря, путь к дубленке был настолько тернист и у теневого дельца, и у, по крайней мере, мелкого номенклатурщика, что в большинстве случаев корректнее было говорить о достижении материальных благ вопреки советской власти, не благодаря. Благодаря — это уже чистый путинизм, прямые товарно-денежные отношения между властью и человеком.

Сейчас, когда государство ведет войну с нелояльной интеллигенцией именно на денежном фронте (запрет рекламы у иноагентов, системный срыв концертов нелояльных артистов в тех странах, докуда получается дотянуться, и т.п.), лейтмотивом в государственной риторике на этот счет проходит неосоветское «родина их кормила» — отменены рыночные законы в медиа и масскульте, возможность зарабатывать приравнена к выдаваемой государством привилегии, если не милости. Здесь — да, сравнение с советскими временами уместнее, тогдашняя интеллигенция тоже существовала в поле монополизма, и самые свободные голоса эпохи в диапазоне от Любимова и Тарковского до Трифонова и Окуджавы жили и работали в далеко не рыночной системе кормлений, и выход из нее был такой же, как теперь — внутренняя (как Цой в кочегарку или, если говорить о более ранних временах, как Бахтин в мордовский пединститут) или настоящая эмиграция (как Лимонов в отель «Уинслоу», но с перспективой печататься в «Ардисе» или работать на радио «Свобода»), а разница между эпохами — уже на нашем, человеческом конце провода; нынешним диссидентам ведь никто не мешает осесть в нью-йоркской ночлежке или уйти в кочегары, но, видимо, срабатывает тот же механизм, что и у воюющего пролетариата — потребительские привычки, сложившиеся в нулевые, заставляют бояться маргинализации, и экзистенциальный выбор совершается не между партсобранием и кочегаркой, а между «институтом развития интернета» и какими-нибудь грантовыми учреждениями за границей. В отеле «Уинслоу» живет одна только основательница «Астры» Анастасия Чумакова, но ее судьба (ночует в палатке где-то в Нью-Йорке) выглядит эксцентричным исключением, а не одним из признанных всеми сценариев возможной судьбы для диссидента. Палатка Чумаковой — это крайность, которая, в общем, и не нужна, если мы хотим проиллюстрировать тот разрыв между уехавшими и оставшимися, о котором многие говорили едва ли не с начала войны, но почему-то искали его признаки в сознании, а не в бытии.

То есть это важно, конечно — когда уехавший, наблюдая за плохими новостями, обобщает их, доказывая себе, что уехал правильно, а оставшийся старается воспринимать их как разрозненные неприятные эпизоды на общем приемлемом фоне. Этот спор будет долгим, наверное, неразрешимым, и он тоже имеет значение. Но бытие разделяет людей более четко, и здесь нет необходимости отделять иноагентскую интеллигенцию от «обычных людей» — нет никого, кто, уехав, сохранил бы свой прежний российский уровень жизни.

Какими бы успешными ни были попытки совместить нонконформизм или просто неприятие диктатуры с нормальной человеческой жизнью, нонконформистская нормальность всегда будет проигрывать конформистской. Даже самый успешный сотрудник иноагентского медиа будет беднее среднего государственного телевизионщика в Москве, и его съемная квартира никогда не сравняется с той собственной, которую он бросил, уезжая, и у детей будет затрапезная европейская школа «с мигрантами», в подметки не годящаяся той, которую недавно построили в рамках очередных «майских указов». В своем последнем послании Путин много чего наобещал подданным, понятно, что всего не выполнит — но что-то ведь будет, и даже это немногое будет восприниматься извне как недостижимое в твоем Берлине, Вильнюсе или Астане. И в такой ситуации какой аргумент будет убедительнее — что оставшийся в Москве твой знакомый ради своего уровня жизни (ради того, чтобы его «кормила родина») будет вынужден врать, лицемерить и соучаствовать, или же — что ему, оставшемуся, теперь достается не только заработанное им, но и незаработанное тобой? Когда благополучная жизнь проносится мимо тебя, стоящего на обочине — нет, видимо, более серьезного испытания для ценностей и взглядов, и тот, кто сейчас небрежно скажет, что для него-то сомнений нет — уверен ли он в себе через год, два, десять, или в какой-то момент окажется, что не так все страшно, и можно какими-то вещами пренебречь и пойти на компромисс? Абсолютной уверенности здесь быть не может, и испытывая нелояльных на прочность деньгами, государство выбрало лучшую тактику из возможных — кого-то уже затащило на выставку «Россия», кого-то еще затащит. В нынешнем иноагентском сообществе не может не быть тех, кто не пойдет сдаваться. Жестокая игра только начинается, и кто дойдет до финала, тот станет святым, но на каждого святого придется непредставимое пока множество тех, кто на самом деле слабее, чем сам о себе сейчас думает.

18 марта 2024

Представление Владимира Путина о жизненном успехе складывалось на наших глазах на протяжении многих лет. Сидящий на краешке президентского стула испуганный чиновник, которого нам показали 31 декабря 1999 года, постепенно превращался в большую историческую фигуру — но и в мужика, у которого жизнь удалась, и это переплетение исторического и человеческого и образовало со временем того Путина, которого все знают. Сосредоточить в своих руках сначала всю власть, а потом и все большие деньги, обеспечить себе бесконечное царствование, избавиться от всех реальных и мнимых политических угроз, и при этом — жить в свое удовольствие, развлекаться (все его приключения — полеты на истребителях, погружения на дно Байкала, стерхи, тигры и что там еще было — много ли в этом было предвыборного и пиаровского смысла, нет же, прежде всего собственное удовольствие), проводить время с кинозвездами тех времен, когда он смотрел фильмы на видеомагнитофоне (в газетах писали о его ухаживаниях за Шэрон Стоун), наслаждаться спортивными победами и праздниками, самому играть в хоккей; весь большой стиль эпохи на этом и был основан — сбывающиеся мечты обывателя семидесятых-восьмидесятых, помноженные на безграничные возможности абсолютной власти. Войти в историю великим человеком, но и для современников быть тем, кого уважают (наверное, и боятся, но вряд ли желание чьего-либо страха может быть первично). Все видели, что ему нравится, все видели, что доставляет ему удовольствие, ну и для чего ему нужна была власть, если не для этого? Как в анкете у Высоцкого — «Чтобы помнили, чтобы везде пускали». И это ведь