Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

Посмотрите на Путина именно с этой стороны. Он ведь действительно растерял все, что было для него важным, и тот навязчивый образ победы и всеобщего единения — его же ему самому прежде всего подсовывают, не нам, это ему каждый день нужно какое-то обезболивающее, чтобы преодолеть невыносимость той главной жизненной неудачи, которая в итоге и оказалась самым значительным, что случилось с ним за все время. Жаль, что его не спрашивают, в какой год он бы хотел вернуться, но точная датировка, наверное, и не нужна, в какой угодно — хоть 2012, хоть 2007, а может, и вообще в девяносто какой-нибудь, докремлевский, когда казалось, что есть чего хотеть и есть куда стремиться. Что угодно будет лучше, чем его 2024-й, и каждый раз, когда ради него собирают то молодежный фестиваль, то выставку «Россия», то «митинг-концерт на Красной площади» — ну не считайте его идиотом, он прекрасно понимает, до какой степени это неравноценная замена тому, что у него было, и чего теперь не будет никогда. Ни саммитов, ни олимпиад, ни даже Шэрон Стоун — он ведь потому так и впился в Такера Карлсона, что в оглушительной пустоте теперешнего его существования по какому-то недоразумению оказался вдруг один человек из того мира, по которому он отчаянно скучает — ну и сколько они провели вместе, два часа, три, да хоть десять, но Такер ушел, а Путину так и жить среди нарисованных цифр, искусственного восторга кириенковских болванов, и фронтовых сводок — это уже навсегда, и даже если бы он обдумывал план побега, куда ему бежать, куда деваться?

Когда-то был почти консенсус, что Путин боится народного недовольства, потом над этим стали чаще смеяться — ну, понятно же, что на самом деле если и боится, то уж точно не фонариков в небо и не очередей, выстраивающихся то на кладбище, то на выборы. Допустим, бояться ему действительно нечего — но, может быть, он бы и хотел бояться, хотел бы, по крайней мере, знать, где та угроза, успешное противостояние которой позволит ему вырваться из собственного жизненного тупика; была бы такая угроза, он бы видел, где выход, а выхода-то никакого и нет. Есть власть, которой никак не распорядишься, есть деньги, которые не потратишь, и есть память о том, как все было раньше и как не будет больше никогда. Если бы нынешнее положение дел было не с чем сравнивать, наверное, было бы проще, но другая путинская Россия была, и она лучше той, что есть теперь, и сам Путин ее прекрасно помнит, и невозможность в нее вернуться — можно представить, до какой степени она для него тяжелее, чем для кого угодно. Вообще у всех, кроме него, есть и всегда будет возможность что-то изменить в своей жизни, и он один такой — тот, который намертво заперт в этом тупике. Единственной его победой было бы — да даже не взятие Киева, это уже, кажется, значения не имеет, нет, победой была бы сама возможность разговора с теми, кого он раньше (и с какого-то момента всегда издевательски) называл партнерами, какой-то торг — может быть, как тогда, перед войной, когда он что-то, видимо, не так понял, и захотел, чтобы НАТО ушло из Болгарии и Румынии, но ведь даже не в НАТО дело, а вот именно в том, чтобы «помнили и пускали» — чтобы никто не оспаривал саму его принадлежность к тем людям, с которыми надо что-то обсуждать, чтобы дела в мире наладились. Это тоже было частью его представления об успехе, и такого успеха ему не достигнуть никогда (даже если в Америке к власти вернется Трамп — тут имеет смысл вспомнить первое трамповское президентство, и просто покажите пальцем, где и как он шел навстречу Путину — может быть, под Дейр-эз-Зором?). От того, что ему могло нравиться, от того, ради чего он удерживал власть все эти годы, не осталось вообще ничего — и что впереди, вот хотя бы эти намеченные шесть лет? Кто сказал, что сам он видит, что там? Отказ от прежних привычек и суеверий — Навального назвал по имени, не пришел перед выборами на КВН, — тоже ведь можно интерпретировать так, что человек махнул на себя рукой, раньше цеплялся за то, что называл фартовостью, теперь стало все равно — понял.

На Поклонной горе выставили огромные светящиеся буквы — «Россия, Путин, Победа», — когда еще такое было? Хотят сделать ему приятное, но он поедет мимо, увидит и отвернется. Настоящих побед у него не будет уже никогда, и нет на свете большего неудачника, чем он, Владимир Путин.

20 марта 2024

Плохие новости, вызывая в первый момент гнев, ярость, отчаяние, оседают грустью, которая, наверное, однажды могла бы и пройти, если бы между плохими новостями проходило хотя бы сколько-нибудь времени — просто чтобы отдышаться. Два года все работает на эту грусть, она стала непрерывным фоном, естественным человеческим состоянием. Когда шутили про «Россию для грустных», это как будто подразумевало, что на самом деле всем слишком весело, а теперь уже и шутить нет повода — веселье ушло, и кажется, навсегда.

Пусть это и будет первым утешением. Грустить одному в окружении улыбающихся физиономий несравнимо ужаснее, чем когда грустят все вокруг; опыт коллективной грусти всегда мягче индивидуального опыта, и те вспышки вроде бы неуместной радости при встречах — ладно в бессмысленных политических очередях, но ведь даже и на кладбище! — они же как раз и объяснимы, грусть сама по себе подразумевает если не враждебность, то как минимум непонимание окружающих, и любое совпадение с ними, даже если им так же плохо, как и тебе, работает на преодоление грусти. Депрессивный фон информационных пузырей — такой ли он депрессивный на самом деле, если каждую минуту напоминает, что ты не один такой, кому сейчас грустно. Всеобщая грусть — преувеличение, конечно, всегда найдется и кто-то ликующий, но в наших условиях, когда контуры общественного раскола не меняются десятилетиями, радость давно и незыблемо несимпатичных людей тоже легко укладывается в общий фон, надежно растворяющий и смягчающий твою персональную грусть.

Да и грусть ли это на самом деле — как свет с тьмой или суша с морем, грусть возможна только как противоположность радости, а если радости нет,