Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

то есть ли грусть? Понятно, что есть, но тогда стоит посвятить какое-то хотя бы символическое усилие тому, чтобы от общего грустного фона отделить то, что по нынешним нашим меркам будет радовать — то, мимо чего, наверное, в мирное время ты спокойно прошел бы и не заметил, оказывается теперь спасением — частные какие-то радости, дети, домашние животные, обустройство поломанного двадцать вторым годом быта, да даже и хорошая погода или вкусная еда; наверное, грусти все равно будет больше, но императив сочувственного равнодушия — «держись» — все-таки подразумевает, что должно быть что-то, за что можно держаться, и насколько это важно — покажет ближайший повод для отчаяния, которых чем больше, тем они ну не то чтобы привычнее, но, по крайней мере, менее шокирующие. «Обычная», общечеловеческая смерть, торжество зла в политике, каждый раз кажущееся окончательным, военные ужасы — тот, кто и так грустит, воспримет их не так тяжело, как тот, кто вечно чему-то рад. В привыкании к плохим новостям, разумеется, нет ничего хорошего, и умение удивляться стоит поддерживать в себе хотя бы для того, чтобы самому не стать ходячей плохой новостью, но не стоит путать удивление с отчаянием. Не уметь удивляться — плохо, не уметь отчаиваться — вообще-то хорошо, и тот, кто, закалившись в стрессах этих двух лет, стал спокойнее относиться к рушащемуся миру — у него, очевидно, и больше шансов дождаться каких-то других времен, а насколько они будут хороши — это ведь прежде всего вопрос восприятия, прямо зависящий и от грусти тоже.

Перейдя в хроническое состояние, грусть делается частью человеческого характера, но неверно считать, что она его портит — сама по себе она не субъектна, и все, что от нее происходит, будет результатом того, как сам человек ею пользуется. Удержать ее от перехода в озлобленность — в человеческих силах. Отстроиться от нее так, чтобы она защищала — вообще тоже, и сколько других, гораздо более неприятных чувств можно вытеснить с помощью грусти. Ею же можно и гордиться, исходя из, в общем, неопровергаемого допущения, что плохой человек (тот, которого лично ты считаешь плохим) на настоящую грусть не способен — и, значит, можно смотреть в его самодовольное лицо с понятным превосходством. Можно ли быть одновременно грустным и подлым, грустным и жестоким, грустным и наглым? Грустный человек — хороший человек. Даже с самой простой точки зрения, если есть чем грустить — значит, есть душа. А время показало, что она есть далеко не у всех, у многих вместо нее черт знает что. Наверное, с такими и не надо делиться грустью — они заслуживают улыбки, пусть и презрительной.

Грусть — ценность, грусть — ресурс, грусть — богатство, грусть — оружие. В переломанной системе координат мало что уцелело из незыблемого, а грусть — это именно оно. Наверное, раньше грустили реже, но грустили так же, и значит, грусть — то, что связывает нас с нормальностью, той, которая утрачена, и той, которая однажды вернется. Способность грустить — умение, навык, нуждающийся в постоянном совершенствовании, и если вас смущает, что предчувствие плохих новостей уже даже не назовешь дурным, просто предчувствие и все — сколько в этой перемене равнодушия, а сколько преодоления других, отступающих перед грустью навыков и рефлексов, от которых ведь действительно хорошо бы избавиться — от способности паниковать, способности бояться, от того же отчаяния, от всего по-настоящему депрессивного. Довольного, радостного человека несравнимо легче сломать, чем грустного (вспомните хотя бы героев «голой вечеринки»); грустный человек уверен в своей грусти, а значит, и в себе, и чем ему можно грозить — любая угроза окажется частным случаем грусти, которой и так хватает, и чем дольше он с ней живет, тем проще ему распоряжаться ею так, как ему лучше.

Кто веселится сегодня, тому еще предстоит плакать, кто свое отплакал — тот посмотрит на мир ясным взглядом, даже когда полетят ядерные бомбы (они же полетят когда-нибудь?). Грусть — сестра реализма, и нет места ни страху, ни ненависти там, где поселилась грусть. Острые чувства оставим другим, и когда им придется гневаться или беситься как-то еще — насколько глупым и примитивным будет их гнев в сравнении с той грустью, которой тот, тот загрустил раньше, уже научился и дорожить, и управлять. В шкале соответствия вкусам радость будет сладкой (и представьте человека, питающегося одними сладостями), горе — конечно, горьким, грусть традиционно кислая, но в должной дозировке она кислая как хлеб или как вино — то есть нечто совсем базовое и необходимое. Так к ней и надо относиться, не прятаться от нее и не бояться. Берегите грусть, она еще пригодится.

22 марта 2024

Прифронтовой (а на самом деле — уже почти и фронтовой) статус Белгорода и области пока еще производит впечатление, волнует, но такие вещи в наших условиях проходят быстро, уползают из центра внимания в фон, растворяются, теряются. Кадры с эвакуируемыми детьми еще могут растрогать или возмутить, но там ведь тоже прежде всего эффект новизны в сочетании с некоторой абсурдностью слишком радостных проводов, а когда будут отправлять десятую или пятую партию — наверное, уже и видео снимать не будут, зачем. Убитая украинским ударом старушка, выгуливавшая собачку в белгородском дворе, не пройдет защитные механизмы и потеряется; старушки, собачки — такие новости ведь и рассчитаны на эмоциональную реакцию, и разумный человек давно научился их отфильтровывать.

Разумный человек вообще многому научился, и бесспорное на старте сочувствие Украине, в общем, без труда преодолевало все уточняющие препятствия. Проще всего было с «обычными» военными, которые и профессию выбрали себе сами, зная, на что идут, и пришли с войной, и сами убивали, или, по крайней мере, были готовы убивать — ну понятно. Потом на сцену вышли заключенные, и здесь уже требовалось пусть и незначительное, но все же усилие — понимая, что среди осужденных российским судом далеко не каждый настоящий преступник, имея во многих случаях собственных сидящих или отсидевших знакомых, самому не зарекаясь от тюрьмы — научиться и на них смотреть как на не заслуживающую сочувствия биомассу, обобщать, ужасаться, и не жалеть, когда фсиновская статистика оборачивалась штабелями трупов в очередном видео (не убитого еще тогда) Пригожина. Дальше — мобилизованные, «мобики», «наши мальчики», самое, наверное, трудное, потому что это ведь беспрецедентная в наших краях история, никто не застрахован, и та холодная безжалостность, с которой государство тысячами выдергивало российских