Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

— как будто впервые в истории вообще, — сомнения вплоть до конспирологии апроприированы государством. Это оно не удовлетворено взятием ответственности на себя представителями ИГИЛ, это оно поощряет поиски альтернативных (точнее — одной альтернативной, украинской) версий, и хотя на уровне Путина и около риторика крайне сдержанная, уже этажом ниже нет вообще никаких исламистов, сплошной «пес в вышиванке». Трудно судить, в какой мере этот подход действительно лег на массовые настроения, с социологией сейчас беда, но если рассуждать логически — когда главная линия общественного напряжения проходит через украинский фронт, она и теракт притягивает сама по себе вне зависимости от того, существуют ли даже какие-нибудь спорные доказательства украинского следа. В картине мира, где нападение Путина было вынужденным, а война ведется со всем «коллективным Западом», украинский след в трагедии «Крокуса» — вообще бесспорный и не нуждающийся в доказательствах. Обнаружился и новый феномен — как будто были люди, настроенные против войны, но испытывавшие от этого дискомфорт, и не знавшие при этом, как принять войну и согласиться с нею. Кто-то возненавидел в эти два года Украину, кто-то разглядел за Путиным свою правду, кто-то разочаровался в Западе — ну, всякое бывает. Такие люди за украинскую версию хватаются, как за счастливый билет (обещающий, вероятно, какую-то приемлемую душевную гармонию, которой не хватало в последние два года).

У недовольных властью еще в те же бесланско-нордостовские нулевые сложилась своя система реакций — все помнят: кто-то пропустил террористов по дороге к месту, штурмовали не так, заложников плохо спасали и все такое. Сейчас, наверное, тоже хватает поводов для разных вопросов, да их и задают — к услугам желающих посомневаться есть полицейский фургон у входа в «Крокус», кинолог с собакой, один из террористов, несколькими днями ранее позировавший в «Крокусе» фотографу. Но это все теряет значение на фоне гораздо более сильного впечатления, производимого первыми в отечественной истории нескрываемыми публичными пытками самого садистского свойства. В сочетании с многочисленными и громкими голосами общественного одобрения — самый сильный, сравнимый с началом войны повод ужасаться, проклинать, радоваться, что уехал, или хотеть уехать. Такое не развидишь и не забудешь, с этим теперь жить. Точка, вероятно, невозврата, которая на самом деле что значит? Ничего кроме того, что стена между недовольными и всеми остальными станет выше и толще, шансы на гражданское примирение хоть когда-нибудь — наоборот, ниже. То есть давно сложившийся общественный раскол становится еще более непреодолимым, хотя и так уже можно было догадаться, что он непреодолим. Все дальнейшее будущее России связано с людьми, у которых украинская версия, и которые рады тому, что одному отрезали ухо, другому выбили глаз, а третьему к яйцам подключили провода под напряжением.

Собственно, все ожидания по поводу того, как государство воспользуется террористическим поводом для своих гайкозакручивательных планов — в общем, избыточны. Смертную казнь, если речь о ней, можно было вернуть и безо всякого «Крокуса», психологически все давно готовы. Какие-нибудь выборы отменить — да зачем, у них с выборами и так все в порядке. Что существеннее любого самого свирепого законопроекта — антитеррористический консенсус, на котором многое, если не все, держалось в России «дней путинских прекрасного начала», как спелое яблоко, снова упал в руки власти, и кто его теперь выпустит из рук. Есть понятная угроза, и есть очевидный (ну, с точки зрения лояльного оптимизма) рецепт борьбы с нею — максимально безжалостно, максимально наглядно, и не останавливаться. Этот консенсус легко конвертируется и в согласие с войной, и в одобрение любых репрессий, да во что угодно. Как говорится, смертная казнь — рыба, а антитеррористический консенсус — удочка.

Все возможные аргументы против (которые и так звучат довольно проигрышно: Нельзя отрезать ухо — Тебе что, их жалко?!) легко гасятся вновь обретенной надеждой на то, что государственный террор избавит от негосударственного. Возможные издержки, любые минусы, как было и прошлый раз, придут потом — да и то не ко всем, и сколько-то лет абсолютного карт-бланша на самый запредельный ад у Владимира Путина и его преемников, очевидно, есть. Ну и традиционные качели, на которых у нас все давно качаются — если одобряющие отрезание уха так омерзительны, давайте их, что ли убьем, ну или самим («когда придем к власти») ухо отрежем; ну, ухо не ухо, но поводов для самой лютой русофобской озлобленности в эти дни стало больше, и нетрудно представить, сколько и каких слов по этому поводу скажет нам коллективный Марк Фейгин — и кто-то ведь согласится с этими словами.

Уместны ли сильные эмоции при безальтернативном движении в ад? Нет же. Не бегать за кем-то и кричать «Остановитесь» или «Господа, вы звери», а бегать (ну, уклоняться каким угодно способом) от них, выскользнуть из обреченности, сохраняя спокойствие и хладнокровие — это сейчас самое дефицитное и самое ценное. Спокойная отчетливая сосредоточенность.

И феномен зайца, сидящего в траве, покрытой капельками росы.

27 марта 2024

Велик соблазн описать нынешнее состояние России как торжество (всегда кажется, что окончательное; это вряд ли, конечно, но какая разница) реакционеров и реваншистов всех поколений, но любая конкретика рушит это представление — даже среди нынешних капитанов мракобесия хватает тех, кто на предыдущем историческом витке был человеком глубоко прогрессивным и свободолюбивым. Вспомним Дмитрия Киселева — сейчас он символизирует самую одиозную путинскую пропаганду, но было время, когда его выгоняли с советского телевидения за смелую попытку сказать правду о советских танках в Вильнюсе, а главный в тогдашнем телеэфире защитник и сторонник тех танков Александр Невзоров сегодня — напротив, один из наиболее ярких и радикальных оппонентов российского государства, и получается, что спустя тридцать три года после крушения СССР в России торжествуют взгляды тогдашнего реакционера Невзорова, но бенефециаром этого торжества почему-то оказался тогдашний прогрессист (и на каком-то этапе даже диссидент) Киселев, и какое из имен здесь считать случайным — это нонконформиста Невзорова в начале девяностых случайно занесло в патриоты, или карьерист Киселев (вспоминая о том, как его выгнали с телевидения, не стоит забывать, что до этого он как-то ведь попал туда), сам того не желая, стал однажды диссидентом? И главное — если делать нашему нынешнему фашизму тест на отцовство, что он покажет, чьи гены в нынешнем путинизме — демократов девяностых или «красно-коричневых»?

Весна 1996 года, рок-фестиваль в Калининграде, публика танцует у сцены, а охраняющие ее менты по вечной своей привычке начинают винтить танцующих. Играющая на сцене группа прерывает песню, и организатор фестиваля выходит к микрофону — кричит ментам: