Измена. Не умирают от любви - Светлана Калинникова

Вера чирикнула «здравствуйте», с улыбкой скользнула по мне взглядом с долей надменности, характерной для любовницы по отношению к жене любовника. Взор спустился вниз. Да-да, погляди на мои ножки. Она подняла на меня глаза. О, этот взгляд! Затравленный, какой бывает у женщины, которая переживает мгновение гнусного унижения, мгновения, которые она никогда не забудет. Вера от волнения провела руками по своему горчичному платью, задержавшись на пряжке. В зеленых глазах блеснули слезы.

— О Боже, — услышала я голос свекрови. — Вот что значит провинция — никуда не уйти от бессмысленного сходства. Платье, туфли… Но ничего страшного, вы можете даже и не пересекаться сегодня…

— О да, хотелось бы не пересекаться, — ядовито заметила я.

— Такое совпадение: туфли Полины и платье Веры одного цвета, из такого же материала, такие же пряжки, — ошарашенно произнесла мать Веры, — а ремешки на туфлях — тон в тон галстуку Вадима.

— Я старалась! — ядовито протянула я. — У мужа на шее, а у меня в ногах! По-моему, превосходный дизайн.

Пальцы мужа просто впились в мой локоть. Нам обоим было понятно, что мы перешли рубеж, после которого со всей очевидностью наступает крах. Для меня начиналась новая жизнь — без мужа, без видимости приличий в отношении к нему, потому что он не знает полумер. Вадим здесь и сейчас принимает бой от жены. В бою жалость неведома.

— Мы еще увидимся, — сказал Вадим гостям. — Нам нужно уточнить…

Он даже не потрудился закончить фразу, а, нажав большим пальцем чуть выше локтя и намеренно причиняя мне боль, повел меня в коридор.

— Что ты творишь? — прошипел он, пригвоздив меня к колонне где-то в углу коридора.

— А что я творю? Жду, когда мы вручим подарок Галине Николаевне, а ты, как «старичок-паучок», меня, как «муху», в уголок уволок, по Чуковскому. Как-то некрасиво: именинница ждет подарок от семьи сына. Мы с тобой еще должны потанцевать вместе, а у тебя такой вид, будто я тебе уже подножку подставила, не дожидаясь страстного танго. Как там, в стихах: "Мы танцевали. И подножку я вдруг подставила ему".[1]

— Ты решила превратить этот праздник в бабскую разборку с Верой, — он просто выплевывал эти слова. Вот и признание! Горькое и жестокое. Муж даже не пытался как-то оправдаться.

— А разве нам есть что делить?

— Сними эти чертовы туфли. Когда мы приехали в ресторан, на тебе были другие.

— Не-а, — улыбнулась я. — Я намерена в них щеголять, танцевать…

— Я тебе сейчас шею сверну! — Вадим никогда раньше не угрожал мне. Трендовое слово «абьюзер», насилие, принуждение никогда не были спутниками наших отношений.

В этот момент Вадим будто сбросил маску, и я увидела его настоящее, неприкрытое лицо. В глазах было что-то новое, опасное.

— А может, лучше галстук снять? — с легкой иронией предложила я. — И Вере на шею повесить. Вот это будет настоящий фурор! Кольцо ты ей, конечно, обручальное сейчас не подаришь, но зато, преклонив колени, протянешь ей свой галстук.

— Заткнись! Я тебе шею сверну! — его голос сорвался на угрозу, повторив сказанное ранее, но теперь с куда большей злобой.

— Попробуй! — повысила я голос. — Я закричу.

И он схватил меня за шею. Раздался мой дикий визг, и от входной двери прибежали двое охранников. Я оттолкнула Вадима. Конечно, мне нельзя использовать магию — мой статус приостановлен. Но… Гореть так гореть! Я улыбнулась и звонко произнесла:

— По-ведьминому велению,

По женскому хотению,

Завернись в скатерть

Да отправляйся на паперть!

К ужасу Вадима, моему несказанному злорадству и изумлению охранников и некоторых гостей, вышедших на перекур, в фойе влетела скатерть и обмоталась вокруг Вадима, словно туника. Муж повалился на колени, протянул руку к охранникам и жалостливым голоском произнес: «Помогите, кто чем может! На краюшку хлеба бы наскрести!»

Надолго моего колдовства не хватит, держусь исключительно на ведьминской интуиции, переданной с даром. Одарив обалдевшую публику улыбкой, я быстрым шагом направилась в банкетный зал.

ГЛАВА 4. Только подлости не прощай и предательства не прощай.

ГЛАВА 4. Только подлости не прощай и предательства не прощай.

В зале уже было битком людей. В соседнем зале уже стояли столы, накрытые и нарядные. Все ждали отмашки хозяйки праздника: подарки были вручены, и уже пора бы перейти к торжеству.

Свекровь не заламывала руки, она кому-то кивала, с кем-то переговаривалась, проходя среди гостей, и было нетрудно догадаться, кого она ищет.

Мы поначалу шли навстречу друг другу, а потом я остановилась. Вероятно, она считает, что у меня случился заскок и я решила испортить вечер ее юбилея. Возможно, она не знает о наличии у ее сына любовницы и не покрывает его. Но может быть и по-другому: Галина Николаевна стремительным шагом идет ко мне, чтобы объявить от имени семьи Ахтырских о признании меня «персоной нон грата».

Свекровь подхватила меня под руку со словами: «Достаточно, Полюшка. Повеселилась — и хватит. Сейчас только выдержка. Всё — завтра, всё — потом. Здесь так много людей, разных — любопытных и жадных до скандала. Нам нужно выдержать один вечер».

А мне уже не было дела до ее гостей: у меня горела рука от жестоких прикосновений мужа, стонала душа от умершей любви, шумело в ушах от угроз «свернуть шею». А Галина Николаевна предлагает мне отбыть каторгу, отбарабанить несколько часов рядом с мужем-предателем, всем улыбаться и быть счастливой напоказ. «Только подлости не прощай и предательства не прощай»[1] .

— А что вы сказали Антоновым? — спросила я. — Что вы сказали Вере? Она ушла?

И тут я увидела Верочку, шедшую под руку с отцом, бледную и взволнованную. Она уже не улыбалась, а, увидев меня, поспешила увести отца подальше от нас. Но Антонов уже увидел меня и, не скрывая своего бешенства, что-то прошептал. Вряд ли назвал хорошей девочкой, если только с…кой, и это еще неплохо.

Как объяснить Галине Николаевне, что уже сутки я пребываю в аду, что я сгораю в пламени ревности, потому что по щелчку пальцев не разлюбить человека, что меня не жалят ядовитые мысли о моем возрасте, о том, что предательство ломает меня, и вся моя внешняя бравада и «туфли мести» — просто способ выжить.

—