Ставка на любовь - Ольга Дашкова

Игорь кивнул. Посмотрел на меня с той вежливой незаинтересованностью с которой смотрят на мебель.

– Маша спит? – спросила мама.

– Давно.

– Хорошо, – она уже открывала холодильник. – Игорь, садись, я сейчас что-нибудь найду.

Я взяла стакан, вышла из кухни, закрыла за собой дверь. Тихо. В коридоре темно, только полоска света под кухонной дверью. За ней смех, звук холодильника, голоса. Постояла секунду. Потом прошла в комнату, легла не раздеваясь, уставилась в потолок.

Маше было три года, когда я поняла, что мама не вытянет.

Нет, раньше. Маше было ноль, тогда сестренку принесли из роддома, и мама смотрела на нее с таким лицом, как будто не понимала, что теперь с этим делать. Я тогда думала – ничего, привыкнет, это просто усталость после родов, я читала про это.

Мне было десять. Я читала про послеродовую депрессию в интернете в десять лет потому что мама лежала и не вставала и надо было понять почему. Отец к тому времени сидел уже три года. Маша появилась через девять месяцев после их последнего свидания, мама ездила к нему, я оставалась с соседкой. Я тогда не понимала, зачем она ездит, зачем вообще, но это не мое дело было.

Потом поняла зачем.

Потом появилась Маша и я обрадовалась. Правда обрадовалась, думала, вот, нас теперь двое, мама не будет такая пустая, у нее будет для кого. Думала, Маша ее как-то склеит. Ребенок в десять лет думает такими категориями. Ребенок в десять лет вообще думает, что взрослых можно склеить.

Маша маму не склеила.

Маша просто добавилась ко всему остальному. К квитанциям, к усталости, к утрам которые надо было как-то начинать. И я поняла примерно через месяц, молча, без объявлений – что это теперь мое.

Не потому что кто-то сказал. Просто потому, что больше некому. Десять лет. Косички, портфель, контрольная по математике в пятницу.

И Маша.

***

За стеной на кухне засмеялась мама. Я повернулась на бок.

Злость была, но не острая уже. Острой она была года три назад, когда я еще позволяла ей быть острой. Теперь тупая, фоновая, как зуб который давно болит и ты уже просто живешь с этим.

Я злюсь на отца – за то что сделал и за то что сделал это именно так, громко, окончательно, на весь город. За то что я в семь лет стала дочкой того самого и никогда уже не перестану.

Я злюсь на маму – за Машу, за этого Игоря, за третью работу за год, за то что она смотрит на меня иногда с такой виной, что мне хочется сказать хватит, не смотри так, просто делай что-нибудь.

Я злюсь на этот город за то, что он помнит, за то что передает по наследству чужие грехи детям как родовое проклятие.

Я злюсь на себя, за то что никуда не уеду. Знаю это. Говорю себе потом и знаю что это неправда. Маша будет расти долго. Мама не изменится. Город не изменится.

Я буду здесь.

Это не смирение. Смирение это когда принял и успокоился. Это просто – факт, который я ношу каждый день, и он тяжелый, и я не успокоилась, и наверное не успокоюсь.

Где-то около полуночи в кухне стихло. Я слышала, как закрылась входная дверь, Игорь ушел или не ушел, я не проверяла. Потом шаги в коридоре, потом тишина. Я лежала и смотрела в темноту.

И почему-то вспомнила новенького. Клим Зорин. То как около него крутится Ника и от этого Семен напрягается. А еще я случайно услышала, что он живет у какой-то тети Гали и даже адрес запомнила, учителя говорили. И что у него богатый папа в Москве и что он натворил какую-то дичь.

Наш город не умеет хранить секреты. «Запечатанный» город. Я раньше думала, что у богатые не бывают по-настоящему в беде. У них всегда есть выход: деньги, адвокат, другой город. Отец нажмет кнопку и все решится.

Зорин точно натворил какую-то дичь, надеюсь, хоть никого не убил. Он так красноречиво молчит. Это я умею распознавать, как человек молчит. Есть молчание от равнодушия. Есть от высокомерия. А есть такое молчание, когда внутри слишком много и ты просто не знаешь с какого конца это трогать.

У Зора – третье. Подумала об этом еще минуту.

Потом сказала себе – не мое дело.

Закрыла глаза. За окном шел снег, зимний уже, нормальный, я слышала тишину, которая бывает только когда снег. С… засыпал под ним тихо, привычно, как каждый год.

Я не спала еще долго.

Глава 5

Клим. Ноябрь.

Отец звонил по средам.

Не потому что скучал. Потому что среда была у него в календаре между совещанием в четыре и ужином с партнерами в семь. Я это понял на третьей неделе. Просто посмотрел на время звонков.

17:12. 17:09. 17:14.

Стабильно. Профессионально. Как отчетность.

В эту среду телефон завибрировал, когда я сидел на кухне у тети Гали и делал вид что читаю. На самом деле я смотрел в окно на улицу, на фонарь, на снег который шел уже третий день не переставая. С… под снегом становился каким-то другим. Тише. Как будто город надевал что-то мягкое поверх своей обычной серости.

Телефон завибрировал. Я ответил.

– Клим.

– Да.

– Как дела.

Не вопрос, это формат, он всегда так говорит, без знака вопроса в конце, как будто ответ не особо нужен, просто надо произнести.

– Нормально.

– Учеба?

– Нормально.

Пауза. Я слышал фон: негромкая музыка, звон посуды, голос. Женский. Он задал вопрос, отцу, он ответил вполголоса, прикрыв трубку ладонью, думал, я не слышу. Слышал.

Кристина. Мачеха. Они ужинали. В среду в половине шестого, значит, партнеры перенеслись или отменились. Что-то поменялось в расписании, для меня в нем отведено незначительное время.

– Галя не жалуется? – спросил отец.

– Не жалуется.

– Хорошо,– пауза. – Клим, я разговаривал с Аркадием Семеновичем. Есть хорошие варианты по университетам, надо думать заранее. Экономический, юридический, ты же понимаешь, с твоими данными...

Перестал слушать примерно на слове университет.

Не потому что неинтересно, просто этот разговор я уже слышал. Версия первая