Ставка на любовь - Ольга Дашкова

– до той истории. Версия вторая – после, с другим тоном, с добавкой если возьмешь себя в руки. Сейчас была версия третья – как будто та история уже закрыта, папка убрана в архив, можно смотреть вперед.

Отец умеет убирать в архив. Это его профессиональная деформация или просто он такой. Я давно перестал понимать где заканчивается юрист и начинается человек. И начинается ли вообще.

– ...репетитора по математике, если нужно, я могу организовать...

– Не нужно.

– Клим.

– Я справляюсь.

Снова пауза. Кристина что-то сказала на фоне, засмеялась. Негромко, но я услышал. Что-то сдвинулось у меня в груди. Холодное, знакомое.

Я вспомнил. Это случилось через год.

Мама умерла в июле. Кристина появилась следующим летом. Я тогда считал, прошло ровно двенадцать месяцев. Потом пересчитал, нет, одиннадцать. Потом перестал считать, потому что это ничего не меняло, но цифра почему-то все равно осталась в голове.

Одиннадцать месяцев. Отец объяснял, он не ищет замену, он просто не умеет один, ему нужен человек рядом, это не предательство. Я слушал. Кивал. Думал: окей, может так бывает. Может он прав?

А потом Кристина переставила мамину фотографию с каминной полки в его кабинет. Чтобы не мешала, сказала. Именно так и сказала – мешала. Отец промолчал. Вот тогда я понял. Не что она плохая. Просто, что отец позволил. Что ему было важнее сохранить уют, чем сохранить память.

Я после этого три недели не разговаривал с ним нормально. А потом случилась та история. После еще много чего случилось.

А потом этот городок и тетя Галя.

– Клим, ты слушаешь?

– Слушаю.

– Я говорю, на каникулах прилетишь. Нужно поговорить нормально, не по телефону.

Поговорить нормально. Это значит он будет говорить, я буду слушать, Кристина будет сидеть где-то рядом с видом человека который деликатно не вмешивается и тем самым вмешивается постоянно.

– Посмотрим.

– Не посмотрим, а прилетишь. Билет я куплю.

– Я слышал.

Пауза. Длиннее обычной.

– Ты злишься, – снова не вопрос, а констатация. Тоже профессиональная деформация – называть то что видит, чтобы перехватить инициативу.

– Нет.

– Клим.

– Я не злюсь. Я устал. Это разные вещи.

Тишина. Музыка на фоне, Кристина убавила, почувствовала, что разговор серьезный. Или отец попросил жестом. Они уже так умеют: жестами, взглядами, общим языком, который появляется у людей, которые живут вместе.

У нас с отцом такого языка не было уже года три.

Может дольше. Может он был только пока была мама, она переводила. С него на меня, с меня на него. Мы оба не замечали, что разговариваем через нее пока ее не стало.

– Спокойной ночи.

– Клим, подожди…

Я положил трубку.

Тетя Галя была в соседней комнате, смотрела что-то тихое по телевизору, оттуда шел негромкий звук. Кот сидел на подоконнике и смотрел на снег с видом философа который давно все понял и теперь просто наблюдает.

Встал. Надел куртку.

– Клим? – тетя Галя выглянула из комнаты.

– Пройдусь.

– Поздно уже, и снег…

– Недолго.

Она не стала спорить. Это мне в ней нравилось, она предупреждала, но не удерживала. Понимала разницу.

С… ночью был другим, я это уже замечал. Город как будто снимал дневной костюм и становился собой. Без витринного света, без дневной суеты, без людей которые оглядываются на чужую одежду. Просто улицы, фонари, снег.

Я шел без цели, просто шел, руки в карманах, воротник поднят. Было холодно нормально, московский холод другой, этот настоящий, со снегом который хрустит под ногами. Думал об отце.

Точнее, пытался не думать, что одно и то же.

Я понимаю его логику. Умом понимаю, он живой человек, ему сорок четыре года, он не обязан быть один. Мама умерла, это не его вина, жизнь продолжается, все правильные слова я знаю. Только правильные слова не отменяют одного факта.

Он смог. Так быстро смог. Переключился. Нашел нового человека, новый уют, новые жесты за ужином. Как будто те года, это не года вовсе, а просто глава которую дочитал и закрыл.

Я не могу закрыть.

Я даже не понимаю почему не могу. Мама умерла не у меня на руках, я не видел, меня не было рядом, я был у друга и мне позвонили. Может поэтому. Может потому что она просто однажды была и… однажды ее не стало, и между этими двумя точками нет ничего что я мог бы потрогать.

Только ее голос в телефоне за три дня до. Она звонила спросить как у меня. Я ответил нормально и торопился куда-то. Всегда торопился куда-то.

Я шел долго не замечал времени, просто шел. Город кончился быстро, маленький, пять кварталов в любую сторону и уже окраина. Дошел до какого-то сквера, сел на лавку, стряхнул снег.

Сидел.

Небо над С… было не темным: оранжевым снизу от фонарей, серым выше. Снег шел тихо, без ветра, прямо вниз. Я смотрел на него и думал, что в Москве такого не видел, там снег всегда косой, всегда куда-то торопится, как все остальное.

Здесь не торопился. Здесь вообще ничего не торопилось. Достал телефон. Посмотрел на экран: пять пропущенных от отца. Все за последние двадцать минут. Убрал телефон.

Потом достал снова. Открыл фотографии, не специально, просто пролистывал. Наткнулся на фото с прошлого лета, еще до той истории. Мы с мамой,нет, не мы, ее уже не было. Просто я один у моря, она фотографировала. Нет, это было раньше, года четыре назад еще.

Долго смотрел на эту фотографию.

Та история случилась в мае на вечеринке у отцовских знакомых Громовых, из тех семей где все правильно и все правильные. Их сын Денис учился со мной, мы не дружили, просто существовали в одном периметре.

Там был Денис. Там была компания. Там было что-то что Денис сказал про маму, вскользь, с той небрежностью с которой говорят когда не ждут что это заденет.

Задело.

Я не буду описывать что было дальше. Просто скажу, я сделал то, чего не надо было делать. Не из злости – из боли, что одно и то же если долго копится. Я даже не помню, как все произошло, только вспышки, удары, хруст костей, теплая кровь.

Отец приехал. Разобрался. Тихо, без огласки, как он умеет: деньги, договоренности, нужные слова нужным людям. Закрыл. Дальше совсем была дичь, плохая компания, бесконечные тусовки, ну, все вытекающие последствия. Меня как сорвало, я понял, что наклонная плоскость, это прямо мое.