«Да здравствует солнце!..» Пушкин и его земной мир - Лариса Андреевна Черкашина

«Прощай, мой товарищ, мой верный слуга,

Расстаться настало нам время:

Теперь отдыхай! уж не ступит нога

В твое позлащенное стремя.

Прощай, утешайся – да помни меня.

Вы, отроки-други, возьмите коня!

Покройте попоной, мохнатым ковром;

В мой луг под уздцы отведите:

Купайте, кормите отборным зерном;

Водой ключевою поите».

…Однажды Алексей Вульф оставил в своём дневнике прелюбопытную запись: «Играя на биллиарде, сказал Пушкин: “Удивляюсь, как мог Карамзин написать так сухо первые части своей “Истории”, говоря об Игоре, Святославе. Это героический период нашей истории…”».

Гибель князя Олега. Радзивилловская летопись.

В том давнем разговоре не мог не вспомнить поэт и о Вещем Олеге. Пушкин верен себе, – он поэтически «подправил» древнюю историю Руси, воссозданную Карамзиным. Даровав легендарному князю всю полноту жизни вкупе с его бессмертием.

«Кобылица молодая»

Стихи под заглавием «Подражание Анакреону» (а точнее, по мотивам оды «К фракийской кобылице» древнегреческого певца-лирика) поклонники поэзии могли прочесть, раскрыв журнал «Северные цветы на 1829 год». Но явились эти строки годом ранее, в пору влюблённости Пушкина в Анну Оленину, петербургскую барышню, миниатюрную красавицу с острым насмешливым умом.

Кобылица молодая,

Честь кавказского тавра,

Что ты мчишься, удалая?

И тебе пришла пора;

Не косись пугливым оком,

Ног на воздух не мечи,

В поле гладком и широком

Своенравно не скачи.

Погоди; тебя заставлю

Я смириться подо мной:

В мерный круг твой бег направлю

Укороченной уздой.

А сама Анна Оленина оставила в дневнике довольно-таки нелестные строчки о своём именитом воздыхателе: «Арапский профиль, заимствованный от поколения матери, не украшал лица его, да и прибавьте к тому ужасные бакенбарды, растрепанные волосы, ногти как когти, маленький рост, жеманство в манерах, дерзкий взор на женщин, которых он отличал своей любовью…»

«Бойкая штучка» и «Драгунчик», как шутя звали её друзья, под пером Пушкина обратилась дикой «фракийской кобылицей», – той, что жених-поэт мыслил усмирить «укороченной уздой». Но так и осталась «необъезженной» барышня Оленина на затянувшиеся годы её девичества…

Рисунок Пушкина. Среди набросков лошадиных голов – возможный автопортрет поэта в образе коня.

Греческим Пушкин, как известно, не владел, посему и оды великого Анакреона читал лишь в переводах. Возможно, сходными с переводом Уолтера Хэдлэма, известном благодаря британскому классику лишь в конце девятнадцатого столетия:

Ах, скажи мне, почему ты поворачиваешься и летишь,

Моя маленькая застенчивая фракийская кобылка?

Зачем бросать на меня косой

Этот жестокий взгляд…

Видимо, сравнение своенравной красавицы с дикой кобылицей долго занимало поэта. Много позднее женатый Пушкин отправляет в «С. – Петербург у Прачечного мосту на Неве в доме Баташева» из Михайловского такое вот наставительное письмо: «Милая моя женка, есть у нас здесь кобылка, которая ходит и в упряжке и под верхом. Всем хороша, но чуть пугнет её что на дороге, как она закусит поводья, да и несёт вёрст десять по кочкам да оврагам – и тут уж ничем её не проймёшь, пока не устанет сама. Получил я, ангел кротости и красоты! письмо твоё, где изволишь ты, закусив поводья, лягаться милыми и стройными копытцами, подкованными у Mde Katherine[1].

Надеюсь, что теперь ты устала и присмирела. Жду от тебя писем порядочных, где бы я слышал тебя и твой голос – а не брань, мною вовсе не заслуженную, ибо я веду себя как красная девица».

«Кобылица молодая…» Древнегреческая ваза с острова Родос. Фотография Л. А. Черкашиной. 2009 г. Публикуется впервые.

Да, Александр Сергеевич уподобил свою милую Наташу молодой пугливой кобылке, и, думается, тем не обидел её, – напротив, польстил женскому самолюбию. Но ведь и сам Пушкин удостоился некогда схожего сравнения! Вот как, живописуя «пылкость и сладострастие африканской его крови», Сергей Комовский, прозванный лицеистами «Лисой», а также «Смолой» за свои несносные «душеспасительные» поучения, вспоминал однокашника: «Пушкин до того был женолюбив, что, будучи ещё 15 или 16 лет, от одного прикосновения к руке танцующей, во время лицейских балов, взор его пылал, и он пыхтел, сопел, как ретивый конь среди молодого табуна».

Александр Пушкин-лицеист. Гравюра Е. Гейтмана. 1822 г.

…Некогда Гоголь нашёл все объясняющие слова: «И как верен его (Пушкина) отклик, как чутко его ухо! Слышишь запах, цвет земли, времени, народа. В Испании – он испанец, с греком – грек…» И вновь стихотворная дань великому греку, – воскрешение одной из его славных од.

Узнают коней ретивых

По их выжженным таврам;

Узнают парфян кичливых

По высоким клобукам.

Я любовников счастливых

Узнаю по их глазам:

В них сияет пламень томный —

Наслаждений знак нескромный.

«Из Анакреона» – сей поэтический отрывок Пушкин мнил включить в «Повесть из римской жизни», и предваряли его такие строки: «Солнце клонилось к западу; я пошёл к Петронию. Я нашёл его в библиотеке. Он расхаживал; с ним был его домашний лекарь Септимий. Петроний, увидя меня, остановился и произнёс шутливо…»

Нет, не зря умница Зинаида Волконская, «царица муз и красоты», с восторгом вопрошала поэта, воздав заодно хвалу и Надежде Осиповне: «Кто она, та мать, зачавшая человека, чей гений – вся сила, всё изящество, вся непринуждённость; кто – то дикарём, то европейцем, то Шекспиром и Байроном, то Ариосто, Анакреоном, но всегда Русским».

И если Пушкин – «русский Анакреон», то сам древний пиит не есть ли «греческий Пушкин»?! Истинно, поэты «родня по вдохновенью», хоть, казалось, и разделены глухою стеною столетий.

«На золотом аргамаке»

Княгине Волконской вторит «Языков вдохновенный», воспевая памятные приезды Пушкина в Тригорское, в дом добрейшей Прасковьи Александровны Осиповой и её дочерей-барышень Анны и Евпраксии Вульф:

На золотом аргамаке,

Заморской шляпою покрытый,

Спеша в Тригорское, один —

Вольтер, и Гёте, и Расин —

Являлся Пушкин знаменитый…

Забытым ныне словом «аргамак» именовали прежде жеребцов восточных кровей. Именно так на Руси принято было называть породистых восточных, да и горских лошадей: горячих красавцев-ахалтекинцев, полных конской грации арабских скакунов, быстроногих «кабардинцев».

Но что за рыжий аргамак, поразивший воображение Языкова, был тогда под седлом у Пушкина? Уж