Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

Надьки была огромная, коммунальная, с миллионом комнат и коридором, который от входа сразу уводил куда-то влево. Надькина комната была первой по ходу, и Катя далеко по коридору не уходила, ни к чему было, никогда не надобилось, но однажды попросилась в туалет. Надька ее проводила, вроде как и совсем недалеко, через четыре двустворчатые соседские двери. Только собралась она присесть, как в дверь громко забарабанили:

– Ну-ка, выходи оттудова! – раздался скрипучий настойчивый голос, сразу даже было и непонятно, мужской или женский. – Выходи, кому говорят!

Голос откашлялся, но остался таким же хриплым и грубым, хотя и стал более женским. Катя испуганно притаилась, не зная, как поступить. Выходить было страшно. Колонка над покоцанной ванной зловеще гудела и шипела, обилие разномастных тазов, развешанных по стенам, завораживало, тут же висела и коллекция унитазных накладок, и оставаться в этом подтухшем неприютном месте совсем не хотелось. Катя стояла у двери, упершись взглядом в расписание, кто из соседей когда моется.

Нашла знакомую фамилию: Новенькая Н., по вторникам, с 18:00 до 18:45. Больше делать в этой тусклой ванной было нечего – писать девочке давно расхотелось… А выходить к этой скрипучей бабе-яге тем более!

– Кому говорю, стерва, освободи помещение! Быстро домой! Все равно мимо не пройдешь! – снова заскрипел голос, и следом кто-то так сильно пнул дверь, что крючок аж подпрыгнул.

– Ну, гляди, если не боишься! Вот сейчас водяная крыса тебе жопу-то и откусит! Щас я их напущу, и они все враз из унитаза-то полезут! Смотри, Стеллка, зубы-то у них ядовитые, у крыс-то, жопу укусят и сразу насмерть! По-хорошему выходи, Стеллка, блядина, выходи, иначе капец!

– Так, Зинаида, у тебя опять пасть нараспашку! – раздался под дверью уборной спасительный Надькин голос. – Ты что мне тут гостей пугаешь? Ну-ка отойди от двери!

Надька командовала громко и смачно, словно дорвалась наконец до власти.

– Дык, Надюх, я решила, что там Стеллка моя прячется! Думает, я ее в сортире не достану, словно ей домой возвращаться не придется!

– Так, двигай давай отсюда, Стеллка твоя, небось, под кроватью давно сидит прячется, вот и иди выуживай!

Шаги за дверью удалились, и Катя на Надькин голос с опаской приоткрыла дверь.

– Ее нет? Бежим! – Катя взяла Надьку за руку, и они побежали по коридору к спасительной двери.

Надька рассказала потом, что Стеллка, а лет ей тогда было тринадцать-четырнадцать, та еще оторва. Вся квартира от нее страдала, держали все под замком, но закон ей был не писан – то чужое письмо вскроет и начнет при всех его декламировать (а ты еще попробуй отними), то Сапуновым зеленку в зеленые щи нальет (чтоб зеленее были), то однажды у новых босоножек, которые Ритка Головкина урвала у спекулянтки, один каблучок подпилила напильником так, что поначалу и незаметно было. А потом долго радовалась, когда Ритка их напялила и враскоряку пошла, удивляясь, что вдруг хромать стала. И управы на нее нет, на Стеллку эту, растет без отца, а мать не справляется, сетовала Надька. Но Катя была маленькая, все эти объяснения были ей ни к чему, и она сильно тогда была напугана. По ночам не могла заснуть, прислушивалась, не приползут ли эти водяные крысы с ядовитыми зубами, да и в туалет заходила с опаской, пока папа с мамой не показали их ей в зоопарке – большие, милые, усатые, под названием «ондатра». Они, даже если б очень захотели, никогда б и не влезли в унитаз, чего их бояться, успокоил ее тогда папа… Но это было давно – тогда…

И вот теперь театр, и уже граф Николай Резанов – ах, как же Караченцову шла эта рубашка-апаш, расстегнутая чуть ли не до самого пояса, – отправляется в далекую экспедицию, и вот уже встречается с Комендантом в Калифорнии и делает подарок дочери, но говорит пока еще совершенно сухим и бесстрастным голосом:

«В день пятнадцатилетия дочери вашей – Марии де ля Кончепчион де Аргуэльо – имею честь презентовать ей золотую диадему, осыпанную драгоценными каменьями из коллекции императрицы Екатерины. Пусть примет она сей дар как знак светлой дружбы между нашими державами».

Пока Караченцов был холоден, строг и неприступен, может, даже слишком деловит и дерзок. Лидка неосознанно слегка поежилась, и Катя это почувствовала. А еще сзади, прямо за ней, какая-то делегатка отчаянно кашляла, мешая наслаждаться прекрасным графом на сцене. Катя пару раз обернулась, мол, вышли бы в фойе, тетенька, прокашлялись бы, но бабка непоколебимо сидела горой и мощно и вызывающе кашляла, мешая окружающим наслаждаться завораживающим действом. Лидка совсем было загрустила, но вот снова начали петь ее любимую песню, и она тотчас оттаяла:

Ты меня на рассвете разбудишь,

Проводить необутая выйдешь.

Ты меня никогда не забудешь,

Ты меня никогда не увидишь…

Заслонивши тебя от простуды,

Я подумаю, Боже Всевышний!..

И снова сзади «кхе-кхе-кхе» – на весь зал в самый прекрасный момент… И теперь уже Кончита что-то долго говорит на испанском, и тут окрик Резанова переводчику: «Не надо! Я понял!» Окрик, который сильнее всех объяснений в любви… И снова испанка, теперь уже по-русски:

Я знаю, чем скорей уедешь ты,

тем мы скорее вечно будем вместе.

Как не хочу, чтоб уезжал,

как я хочу, чтоб ты скорей уехал,

Возьми меня, возлюбленный, с собой.

Я буду тебе парусом в дороге.

Я буду сердцем бури предвещать,

Мне кажется, что я тебя теряю…

И их дуэт, самый чувственно сильный из всех, что Катя когда-то слышала, и слезы из глаз у обоих, и сплетенные руки, и объятия, даже неловко было при таком присутствовать, тут свидетелей не должно было быть.

Я тебя никогда не увижу,

Я тебя никогда не забуду…

Я тебя никогда не увижу,

Я тебя никогда не забуду…

И тут Лидка, со слезами на глазах и, скорей всего, из разъедающей ее ревности, страстно зашептала Кате на ухо:

– Ну ты согласна, что она ему не пара? Столько лет прошло, а ее так и не заменили! Ну рыба же! Ры-ба! Неужели Захаров не чувствует такого диссонанса? Он, конечно же, мастер деталей, мелочей; он тактик, но нисколько не стратег; он не в состоянии охватить общего, всей картины, от нее прямо прет фальшью… – продолжался Лидкин нервный шепот и всхлипывания. – Это же должна быть невероятно взаимная любовь! (Лидка мастерски