Засечная черта Московского государства XVII века - Александр Иванович Яковлев

войско, хлебные запасы, и дуванено де на 1000 человек. А дуванят де они на тех людей, которые государю служат, а которые де внове прибудут, и на тех людей исдуванят…»[23] В 1648 г. по разверстке 3000 рублей на 2000 человек на человека пришлось только по 1½ рубля. Насколько чувствительно было всякое урезывание этого скромного жалованья, видно из тех жалоб, с которыми обращаются казаки в таких случаях в Москву, прося о хлебе, чтобы «голодною смертью не помереть, розно не розбрестись и реки Дону впусте не покинуть»[24]. Но с особенной обидой казаки относились к уменьшению или прекращению присылки сукон. В 1654 г., когда их обошли сукнами в четвертый раз подряд, казаки пишут: «А сукон, государь, нам ничего твоего государева жалованья и не прислано, не ведаем, государь, мы, холопи твои, за которую нашу перед тобою, государем, вину, и в чем мы перед тобою, государем, прослужились. Четвертый тому, государь, год, как нам твоего государева жалованья, сукон, не прислано; тем мы, беспомощные холопи твои, твоим государевым жалованьем сыты и оденемся в год не на долгое время, чем ты, государь, нас, холопей своих, своим государевым жалованьем пожалуешь»[25].

Ряды войска пополнялись выходцами из Московского государства. К этой колонизации московское правительство, проводившее систему служилого, тяглого и крепостного прикрепления, не могло относиться доброжелательно. Оно противодействует ей, приказывая воеводам в южных городах задерживать человеческий поток, устремлявшийся на юг, и выдавая бесчисленные погонные грамоты отдельным челобитчикам, ловившим своих беглых крестьян и холопов. В 1625 г., отпуская с Москвы атамана Федора Хоненева, правительство отдает приказание следить за тем, чтобы к нему не пристроились «беглые холопи боярские и иные никакие лишние люди»[26]. В 1646 г. атаман П. Федоров отказался выдать с Дона беглых холопей кн. Д. П. Львова, заявив: «беглых де боярских холопей ему, Павлу, никому выдавать не указано, а изымать де никому их не сметь, и приставов де у них нет, кому их имать». «А мне, х. т., отписывал в Москву воронежский воевода Ан. Бутурлин, своих приставов послати не смети, потому что моих приставов донские казаки и вольные люди бьют»[27]. В том же 1646 г. по челобитью стольников, стряпчих, дворян московских и жильцов, испомещенных в Тульском, Соловском и Веневском уездах, и тулян дворян и детей боярских был командирован на Дон Данила Мясной для сыска бежавших туда холопов и крестьян, записывавшихся в приборе Ждана Кондырева, который потворствовал из своих корыстных видов этой записи. Челобитчики боялись нового движения своих людей и крестьян и просили принять предупредительные меры[28].

Наряду с частными мерами правительство отдает и общие распоряжения о непускании на Дон холопов и крестьян, разрешая принимать в казацкую общину только «вольных людей», но особенно внимательно в прошлое этих «вольных людей» оно не вникает и охотно верстает их в свои приборные полки. Обширный прибор идет, например, в 1646 г. не только на самом Дону, но и в Лебедянском уезде: новоприборных «пожалованных, маложалованных и непожалованных» (из Воронежа, Курска, Валуйки, Белгорода, Чугуева, Оскола, Яблонова) оказалось 2200 человек[29]. В 1648 г. правительство распорядилось о приборе на Москве для отправления на Дон еще 1000 человек[30].

Отношение Москвы к казакам отлично схвачено Котошихиным: «…а ежели б им воли своей не было, – пишет он, – и они б на Дону служить и послушны быть не учали, и толко б не они, Донские казаки, не укрепились бы и не были б в подданстве давно за московским царем Казанское и Астраханское царствы, з городами и з землями, в владетелстве. А посылается к ним на Дон царское жалованье, денежное, негораздо помногу и невсегда…»[31] Много было горькой правды и в обращенных к туркам словах, вложенных в уста казаков «Историей об Азовском сидении». «А нас на Руси не почитают и за пса смердящего, – говорили казаки. – А бегаем мы из того государства Московского, из работы вечные, из холопства невольного, от бояр и от дворян государевых; да зде прибегли и вселились в пустыни непроходней: взираем на Христа Бога небесного. Кому об нас там потужити? Ради там все концу нашему. А запасы к нам хлебные и выручки с Руси николи не бывали. Кормит нас, молодцов, и поит тихий Дон Иванович на поле водою свежею, и рыбами живыми, и зверьми дивьими. Питаемся мы, аки птицы небесные: ни сеем, ни орем, ни в житницы собираем. Так питаемся подле море Черное. А злато и сребро емлем у вас за морем: то вам самим ведомо. А жены себе красные и любимые водим и выбираем от вас же, из Царяграда…»

Стычка казаков с татарами. С картины Ю. Брандта

Подвигаясь к северу и расставаясь с настоящим «полем» XVII века, мы переходим в край, населенный мелкопоместными служилыми людьми, зачастую только очень недавно навербованными из казаков. По сметному списку 1631 года на Валуйке насчитывалось 146 человек мелкопоместных служилых людей, в Белгороде – 179, в Осколе – 201, в Волхове – 249, в Ряжске – 493, в Новосиле – 500, в Воронеже 538, в Путивле – 539, в Орле – 574, в Карачеве – 579, в Рыльске – 655, в Мценске – 855, в Ельце – 942, в Курске – 1010, на Ливнах – 1074, итого 8534 человека, т. е. почти половина всего количества городовых дворян и детей боярских, которым московское правительство располагало в эти годы[32]. На Валуйке, Воронеже, Ливнах, в Путивле, Рыльске, Ельце в состав уездных, служилых корпораций входят и городовые казаки. Встречаем их и севернее, например, на Невле, в Серпухове, Лихвине, Кашире, даже в Вологде. Кроме уездных отрядов, правительство держит в этих городках-крепостцах значительные количества стрельцов, иноземцев, пушкарей, плотников и кузнецов. Основывая в 1600 году Царев-Борисов, правительство поселило там 2955 человек; из них только 260 человек было взято из дворян и детей боярских, а остальная масса состояла из казаков и прибора[33]. Устраиваемые в южных уездах службою дворяне и дети боярские принадлежали обычно к низшему разряду служилого класса и нередко лично попробовали крестьянской работы. Так, населяя в 1635–1638 гг. новые уезды Тамбов и Козлов, правительство вызвало туда дворян и детей боярских «из-за бояр и из-за всяких помещиков и из-за монастырских вотчин со всеми животами». Поселенные около Козлова дети боярские жаловались: «…а хто из-за ково пошли, и те… нам животов наших ничего не отдали» и просили уравнять их в жалованье со стрельцами и казаками, перед которыми