Музеи жестокости. Бенинские бронзы, колониальное насилие и культурная реституция - Дэн Хикс

право голоса, подразумевается память об утрате похищенных ценностей, когда бронзовые барельефы и иные королевские и священные предметы из Бенин-Сити превратились всего лишь в побочные эффекты империи, подобно пальмовому маслу и каучуку, в то время как в действительности они представляют собой неизжитую часть милитаристского колониализма.

Огромные потери, понесенные Бенин-Сити из-за культурного варварства британцев, стали очевидны белым сотрудникам музеев Европы и Северной Америки в 2020-х годах, однако они всегда были заметны некоторым посетителям и многим другим, кто не сумел или не захотел перешагнуть порог антропологического, «этнологического», «этнографического», «фольклорного» или любого другого видоизмененного музея «мировой культуры».

Новый уровень осознанности музейных смотрителей, воспринимаемый через призму воодушевленного стремления к «деколонизации», если не на деле, то хотя бы на словах, возник отнюдь не благодаря внезапному осмыслению переплетений истории, антропологии и власти империи или структурного расизма чиновников и экспертов в зданиях из красного кирпича и стальных балок, похожих на вокзалы. Эта волна борьбы за деколонизацию чревата новыми опасностями: умышленным искажением фактов, имитацией деятельности, привлечением активистов, присвоением результатов труда «исходных» сообществ потомков и представителей африканских диаспор, аннулированием огромных долгов, а также множеством способов уклониться от ответственности и позволить насилию продолжаться. Несмотря на это, потери предстанут перед нами в новом свете. Но почему именно таким образом и почему сейчас?

* * *

Поскольку один из приведенных в этой книге доводов заключается в том, что этнологические музеи должны стать средством, способом или орудием вроде тех, которые представлены в залах так называемого примитивного производства, а на самом деле созданных для новой англо-германской идеологии империализма последней трети XIX века, мы должны провести аналогию с одним из основных уроков антропологии науки и производства. В 1980-е годы мы познакомились с идеей о том, что наши знания о мире сформированы обществом, то есть являются, как говорят теоретики, «социальными конструктами». В то время изучение науки и технологий привело к постепенному введению в процесс производства знания о материальных предметах – агентах социализации, включающих не только объекты, но и людей. Благодаря «акторно-сетевой теории» школы бизнеса Бруно Латура[20], согласно которой «технология – это общество, ставшее устойчивым»[21], и технофеминизму Донны Харауэй[22] всеобъемлющая фигура киборга возникла в ответ на самый актуальный вопрос того времени: «социальный конструкт чего именно?»[23]. Споры исследователей материальной культуры, риторическое изменение места субъекта и объекта ради демонстрации воздействия вещей на жизнь человека или сотворение наших тел и миров посредством действия, а не слова – все это уже давно позади[24]. Однако урок, полученный в самом начале этой фазы академической науки, может по-прежнему оставаться актуальным. Прежде чем ученые обобщили свою идею о «воздействии объекта» на все сферы материального мира, их первоначальный труд, известный в то время как «программа изучения науки и технологий», показал, как возникает визуальная заметность, когда объекты прекращают свою работу.

Возможно, самым известным примером является исследование историка Рут Коуэн об относительной эффективности газового и электрического охлаждения домов – «Почему гудит холодильник?» (How the Refrigerator Got its Hum)[25]. Коуэн утверждала, что влияние других факторов, помимо абсолютной рациональности, можно проследить в тех случаях, когда более эффективная технология, например газовый холодильник, проигрывает менее эффективному электрическому. Археолог Майк Шиффер также показал, как электрический автомобиль проиграл двигателю внутреннего сгорания[26]. Другие похожие случаи, когда провал той или иной технологии превращает ее в предмет изучения антрополога, в менее изощренной форме можно наблюдать и сегодня: практически всегда большая часть технологий воспринимается как должное, на них не обращают внимания, их не видят, даже если они находятся у нас перед глазами, но лишь до той поры, пока эти технологии не выйдут из строя. Ключ ломается прямо в замочной скважине. Сумка для покупок лопается на полпути от дома. Машина не заводится, и внезапно вы смотрите на нее другими глазами, а не так, как смотрели всего пять минут назад. В океан выливается нефть из танкера, и мы испытываем шок от его содержимого. Из-за сожжения ископаемого горючего загорается глобальный юг. Выходит из строя сальник, и поезд останавливается. Отказы технологий в человеческом или глобальном смысле прежде всего являются визуальными событиями: мы внезапно начинаем видеть предмет, застывший в моменте времени и требующий нашего внимания и действия. Все может произойти очень быстро. В такие минуты мы как будто в первый раз видим объект. Эти мгновения, предвосхищающие событие, больше ощущаются, чем становятся доступны глазу, и все они имеют особый ритм, словно подземное хранилище музея, где царит темнота шахты. Зачастую первые возможные признаки разрушения сопровождаются новой волной беспокойства или отрицания, подобно тому, как водитель толкает ногой шины, чтобы проверить давление разреженного воздуха.

Колониальный музей потерпел поражение. Именно по этой причине белые смотрители, и я в том числе, видят его с особой ясностью и отчетливостью, а горизонт событий колониального ультранасилия внезапно освещается, разворачиваясь на протяжении десятилетий и веков, как импульс или остаточное действие заряда, выпущенного из пулемета, как нефтяное пятно, как викторианский смог, проникающий сквозь чугунные решетки вентиляционных отверстий музея.

Поражение этнологического музея означает крушение его визуальных и временны́х форм, которые используют экспонаты, чтобы продемонстрировать, будто военная победа над «примитивными» народами носит вневременной и бесконечный характер. Современная археология способна выявить этот процесс, поскольку она действует между местом и временем, материальными следами недавнего прошлого и почти что настоящего, исследует его «фотологию», то есть знания, которые проявляются на свету[27], и тем не менее даже ей необходимо найти новый язык для осмысления потери.

Этнологическая экспозиция определенно была примечательной технологией в истории викторианского колониализма, подобно пулемету Максима: детище Хайрема Максима, созданное в 1884 году (в том же году открылся Музей Питт-Риверса и состоялась Берлинская конференция), в 1889 году было принято на вооружение британской армией, а в 1892 году – военно-морскими силами – и стало первым пулеметом, использующим силу отдачи. Широко известное, как «пом-пом» или «пис-пис-ружье» из-за использования воды для охлаждения и способности выбрасывать патроны из ствола, это орудие могло сделать десять залпов в секунду и 600 залпов в минуту[28]. Пулеметы Максима изменили способ ведения войны в джунглях: вначале их устанавливали на артиллерийских катерах для переправы через реки и ручьи, а затем группы носильщиков несколько миль тащили орудия через лес. Грабеж стал новым видом сломанного артиллерийского орудия, которое громко стреляет, а затем отправляет заряд к дальней цели: своего рода двойной взрыв с целью унизить и опорочить врага за пределами настоящего момента и создать легенду во имя идеи превосходства и победы, и все это перед лицом колоссальных утрат из-за