Русская свадьба: расплетание косы, венечный посад и свадебный поезд - Елена Самоделова

и ее плач во время перехода в дом мужа донесли до нас Петр Петрей в 1601–1611 гг. и Иоганн-Георг Корб в 1698 г. Русские летописцы отражали только обрядовую сторону свадьбы и перечисляли имена-фамилии участников, которые являлись свидетелями брачного торжества и тем самым удостоверяли его юридическую силу. Летописцы составляли документ — своего рода отчет о свадьбе — и, очевидно, полагали, что словесное сопровождение не относится к делу и оно известно соотечественникам, знатокам фольклорной традиции.

Некоторые свадебные ритуальные моменты русских удивляли иностранцев и вызывали их неодобрение. Так, в «Описании неизвестного англичанина, служившего зиму 57–58 годов при Царском дворе» о свадьбе 1557–1558 гг. сообщается: «Когда слюбятся обе стороны, жених посылает невесте сундучок или ящик, в котором лежат: кнут, иголки, нитки, шелк, холст, ножницы и т<ому> под<обные> вещи, которыми она должна будет работать, когда сделается его женой, иногда еще изюм, винные ягоды и т. п., давая ей понять этими подарками: кнутом — если оскорбит мужа, то будет бита им; иголками, нитками, холстом — что она должна прилежно заниматься шитьем и работать, что лучше умеет; изюмом и плодами он обещает, что при хорошем своем поведении у ней не будет недостатка ни в какой хорошей вещи, ничего не будет слишком дорогим для нее»[13].

В свадьбе XIX — начала XX в. жених привозил на девичник дары и гостинцы невесте, а утром перед венчанием ее отец вручал ему плетку или кнут с особой приговоркой: «Люби жену, как душу, / Тряси ее, как грушу». В д. Жданово Касимовского уезда Рязанской губернии жених бил невесту плеткой до трех раз перед поездкой к венцу. В с. Кидусово Спасского уезда Рязанской губернии жених, взяв лошадь у верхового и сев на нее, возвращался от свадебного поезда, чтобы пригласить невестиных родителей на пир, а потом объезжал поезжан три раза и ударял невесту ременным кнутом в спину с приговоркой: «Отставай от отча <так!>, от матери, привыкай к мужню норову»[14]. Этот обычай был подмечен у русских в Московском государстве иностранцами, находившими его «отвратительным».

За те пять столетий — с XV по XX в. — документально зафиксированной русской царской и народной свадьбы она в целом мало изменилась, что связано с неторопливым течением патриархальной крестьянской жизни, с общинными устоями сельского сообщества. И только смена государственного устройства в XX в., две мировые войны, электрификация и индустриализация страны, коллективизация сельского хозяйства, проведение радио и появление телевещания, а потом и магнитофонов привели к стремительному разрушению народного свадебного обряда и к утрате его классической многовековой формы.

Некоторые негласно-нормативные манеры в ритуальном поведении русских на свадьбе иностранцы трактовали как притворство и некое театрализованное представление. Так, о свадьбе 1557–1558 гг. в «Описании неизвестного англичанина, служившего зиму 57–58 годов при Царском дворе» сообщено: «Когда следует идти в церковь, невеста ни за что добром туда не идет, а упорствует и спорит с убеждающими ее идти и притворяется плачущею до того наконец, что 2 женщины выводят ее и ведут в церковь, плотно закрывши ее лицо, чтоб притворство ее не могло быть открыто замечено; невеста же производит большой шум, как будто рыдает и плачет, до самого прихода в церковь, где снимают покрывало с ее лица»[15]. До середины XX в., пока родители невесты решали, за кого ее выдать замуж, и не спрашивали ее согласия, хотя формально та имела право отказаться, просватанные девушки искренне рыдали. Кроме того, они навсегда покидали родной дом и переезжали к мужу, где подпадали еще и под власть свекра и свекрови, золовок и деверьев с их женами. В любом случае, согласно трактовке французского этнографа Арнольда ван Геннепа, высказанной в монографии с «говорящим» заглавием Les rites de passage («Обряды перехода», 1909), свадьба относилась к таким инициационным обрядам, менявшим социально-возрастной статус человека.

Свадебный пир. Невеста в покрывале, садится рядом с женихом. Иллюстрация из книги А. Олеария «Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно», сер. XVII в. 1906. С. 213. Офорт.

National Gallery of Denmark (Statens Museum for Kunst)

Краткие схемы свадебных ритуалов отмечены уже в летописях Древней Руси, начиная с «Повести временных лет» монаха Нестора. Этот летописный свод был создан в Киеве, датируется 1110-ми гг. и известен по шести спискам XIV–XVI вв. Там подчеркиваются различия в том, как проходили свадьбы у разных древнерусских племен и племенных союзов, но под влиянием политических воззрений летописца сделано это тенденциозно: поляне «брачный обычай имяху: не хожаше зять по невѣсту, но приводяху вечеръ, a завътра приношаху по ней что вдадуче»; про древлян сообщается, что «брака у нихъ не бываше, но умыкиваху у воды дѣвиця»; что касается радимичей, вятичей и северян («сѣвер»), «браци не бываху въ них, но игрища межю селы, схожахуся на игрища, на плясанье и на вся бѣсовьская пѣсни, и ту умыкаху жены собѣ, с нею же кто съвѣщашеся; имяху же по двѣ и по три жены»[16].

Московские летописи включали писцовые формулы, выстроенные по хронологии свадебного обряда, но не содержали фольклорных произведений. Описание велось по таким словесным клише: «Лета… года, <название месяца> в день, в <день недели>, свадьба…» или с продолжением «женитися великому князю», «приговорил государь и великий князь… брата своего… женити». И далее: «А мыльню топили и были у мыльни…», «А у воды были…», «А у платья у княжова был… и с белым платьем и с поясы ходил…», «А колпак великого князя держал…», «А у коня был и ездил около подклета…», «А свечу княжую несли…» и др. О том, что описания строились по формуле, свидетельствуют частые и почти дословные, иногда совсем точные повторы фрагментов, а также намеренные пропуски в них отдельных чисел в датах и имен должностных лиц, притом что свадебные чины указывались. Такое описание свадьбы построено на однотипности синтаксических конструкций с единоначатиями: «А на места положити зголовья шитые…», «А княжнин дружка подает ширинки <полотенца>», «А объездив монастыри, пришлет весть…» Традиционность обряда и каноничность его письменной фиксации иногда подчеркнуты отсылкой к предыдущему сообщению: «<…> а чин был свадебной как были свадьбы отца его… писан тот впереди»[17]. Таких записей известно семнадцать, их точные датировки дают возможность проследить исторические изменения в великокняжеских и царских свадьбах — при сохранении обрядового канона.

Средневековая свадьба Московии имела разветвленную терминологию: «законный брак», «женитба», «свадба» и «радость» (обозначение «каша», известное по сообщению летописи об Александре Невском и далее в московском летописании, встречается и в текстах середины XIX в.). Вот как сообщали о каше — ритуальном блюде, составлявшем целую трапезу после брачной ночи, — на свадьбе у царя и великого князя Михаила