Антропология смерти. Погребальные обряды и призраки в мировых культурах - Грегори Делаплас

украшений из конопляного волокна, которая служит для обильных подношений в виде зарезанных коз и поэм и которая будет сожжена сразу после церемонии (как сжигали и самих умерших в этом регионе до XIX века).

Кроме того, с первых дней похорон родственники умершего приложили немалые усилия, чтобы, преобразив останки, дать ему новое тело, также облаченное в конопляное одеяние, и воссоздать связи, что поддерживали умершего при жизни с помощью череды жертвенных подношений животных и растений от разных групп родни. Основная цель «песен для духов» состоит в том, чтобы согласовать субъектность умершего — продолжение субъектности живого, но обостренную и сознающую свои новые место и роль — с выделенными ему телами, местами жертвоприношений, через которые его личность искусственно воссоздается как продукт и образ сообщества, чью плодовитость он должен продолжать обеспечивать.

Провал «Большого скачка» — политики форсированной аграрной модернизации конца 1950-х годов в Китае — имел для лолопо те же катастрофические последствия, что и для остального сельского населения страны. Голод унес множество жизней крестьян этого поколения, так что не каждый мог получить свою долю растительных и животных подношений, ведь никакая семья не была в состоянии эти ритуалы обеспечить. Впрочем, коммунистический режим и без того неодобрительно смотрел на изобилие пышных погребальных обрядов, сопровождавших смерть человека в «отсталых» районах. Церемонии в домашнем кругу — скромно, без привлечения внимания — могли продолжаться, но «Жертвоприношение десятого месяца», песнопения для духов и любые другие публичные ритуалы были запрещены.

Мертвые сочли это за оскорбление. В отсутствие церемоний, которые превратили бы их в умиротворенных и плодотворных предков, они сделались дикими голодными призраками, без зазрения совести сеющими нищету и болезни среди лолопо, пока те в 1990-е годы как могли пытались восстановить разорванные связи с умершими. Нужно было во что бы то ни стало с помощью новых ритуальных чтений заставить их снова трудиться на благо потомков, снова стать покорными субъектами — конечно, всегда готовыми улизнуть (на то и существуют шаманы, чтобы такую прыть усмирять), но в общем осознающими свою ответственность за продолжение жизни [24].

*

Может возникнуть желание отказать мертвым в субъектности. Да, время от времени они говорят, — но разве для этого им не приходится заимствовать тело медиума? К ним обращаются с речами, которые они, видимо, должны понять, — но есть ли у них эмоции, помимо тех, которыми их наделяют? Им вменяют долю ответственности за нашу жизнь, наши решения, за судьбу, которая нам выпадает, — но достаточно ли этого, чтобы считать их существами, наделенными сознанием?

Разумеется, ничто не мешает рассматривать субъектность мертвых как проблему этнографическую. В самом деле, каждая человеческая общность по-своему ответит на перечисленные выше вопросы; из вариативности ответов вытекает разнообразие механизмов взаимодействия, описанных в этой книге. Некоторые сообщества (например, лолопо) надеются, что их умершие — во всяком случае, некоторые — станут сознательными субъектами, присматривающими за их существованием и направляющими выбор, другие (как монголы-дербеты, мы подробно поговорим о них дальше) не выносят самой мысли о вмешательстве мертвых в свою жизнь. Одни (как народ сора в Восточной Индии) приписывают им коммуникативные способности, в точности повторяющие способности их живых потомков, а другие (как ачуар в экваториальной Амазонии) вовсе не ожидают, что мертвые с ними заговорят. Таким образом, вся проблема взаимоотношений с умершими сводится к тому, чтобы решить, какой степенью и какими свойствами субъектности их наделить. А значит, весь смысл погребальных процедур состоит в придании умершим соответствующей формы: что делать с субъектностью человека после его смерти, как управлять ее трансформацией на фоне изменений, происходящих с живыми потомками?

Однако можно было бы ожидать, что антропология сумеет ради разумного и обоснованного сравнения восстановить концептуальный и философский порядок, который этнография могла поставить под угрозу, вместо того чтобы лишь слегка усложнить его на периферии. Безусловно, субъектность, которую приписывают умершим различные общества, должна позволить нам несколько расширить наши понятия о том, что значит мертвый или субъект, но не до такой степени, чтобы прямолинейно приписывать мертвым субъектность, как это делают некоторые народы, одинаково радикально разрушая концепт умершего (который не должен обладать субъектностью) и концепт субъекта (который должен быть живым и еще лучше одушевленным). Одним словом, можно было бы ожидать, что антропология сможет интерпретировать то, что этнография долго и старательно пыталась воспринимать всерьез. Конструируя (в контексте культуры) своих умерших как субъектов, люди на самом деле говорят о другом (о войне, государстве, катастрофе или восстановлении), и это станет очевидным при сравнении локальных подходов.

Эта книга — попытка проложить другой путь, погружаясь в этнографию отношений между живыми и мертвыми. Предлагаю не исключать априори ту вероятность, что мертвые могут существовать в качестве объектов и агентов — фактически в качестве субъектов — независимо от желания или нежелания живых возводить их в это качество. Иначе говоря, я предлагаю рассмотреть реальную возможность того, что мертвые, в качестве призраков, способны выходить за пределы предписанного им существования и полномочий, которыми их наделили живые. Покидать свое место, выходить за рамки назначенной роли, круга обязанностей, дозволенных границ субъективации — не является ли все это характерным признаком субъектности? Кажется, субъект не может заявить о себе ярче, чем когда он выходит из собственных границ. Я предлагаю, таким образом, проверить условия (этнографические), при которых стало бы возможным рассмотреть (антропологически) поведение умерших в мире — проявления присутствия и экономику существования, — не сводя их в стремлении понять к образу, который желали бы им придать живые.

Перед вами именно эссе в исходном значении этого слова (фр. essai — проба, опыт, попытка. — Прим. перев.) — попытка, требующая крайней осторожности, почти маниакальной аккуратности в том, чтобы не преступать границы возможностей антропологии как науки о человеке. Для этого потребуется открыть описательное пространство — скорее всего, очень тесное, довольно неуютное, возможно, необитаемое, зажатое между двумя, на мой взгляд, абсолютно неприемлемыми утверждениями. Первое сводится к тому, что умершие способны пребывать в мире сами по себе, автономно существовать как субъекты, независимо от живых, которые их помнят, и институтов, которые их учреждают. Примеры, представленные в этой книге, большая часть которых взята из классических антропологических исследований, показывают, что предки (а иногда и призраки) возникают в конкретных социальных, культурных, исторических контекстах, полностью человеческих, где без конца разыгрываются и переигрываются политические и экономические интересы живых. Но, по-моему, не выдерживает критики и второе утверждение, согласно которому умершие — особенно призраки, но, в общем, и предки — всего лишь пассивные орудия в планах потомков, безропотно