Песнь льда, пламени и атома - Ленивый Сайгак

в плащ, я лёг спать с мыслью о том, что приготовит для меня этот кусочек рая, или, как обычно, придётся убивать всё, что попытается пристрелить, зарезать, съесть или совокупиться со мной. Пустошь учит одиночек вроде меня: постоянная паранойя — твой надёжный спутник; спать нужно с полузакрытыми глазами, потому что те, кто не усвоит этот урок, могут больше их не открыть.

Утром проверил шумовые ловушки — нетронуты. К моему удивлению, за ночь никто не пытался меня ни прикончить, ни даже потревожить. Странное и немного неприятное чувство — словно сама живность брезгует мной. Отбросив лишние мысли, я решил обследовать окрестности. GPS-карта Пип-Боя приказала долго жить, и я решился довериться госпоже Удаче.

Интуиция велела идти на север. Игнорировать её и полагаться лишь на логику — не в моих привычках. Как говорится: будь что будет, и гори оно потом в синем пламени. Лес вокруг не просто кишел жизнью — он сам был её неотъемлемой частью. Это отличало его от Пустоши, где ты либо охотник, либо добыча, и третьего не дано. Послевоенная природа Америки диктовала это правило: отравленная почва, заражённые водоёмы, и единственный источник воды и пищи — живность, приспособившаяся к выживанию. Природный баланс нарушился, и остались лишь хищники. А этот лес жил своей собственной жизнью, не зная этого правила.

Мелкие зверьки, названий которых я ещё не выучил, жевали листья и коренья; птицы пели мелодии, понятные только им и лесу, попутно ловя жучков для себя и птенцов. Крупные животные смотрели на меня с любопытством, но не приближались. Самой примечательной была «не-коза» (олень): красивый, грациозный, он провожал меня внимательным взглядом, время от времени осматривая окрестности.

Меня удивили и местные яо-гаи. В отличие от чудовищ со Столичной Пустоши — тех трёхметровых монстров, что одним ударом лапы гнут стальные бронепластины, или их собратьев из Зайона, что на полметра выше и могут охотиться на когтей-смерти, — эти были меньше, даже чуть нелепы, и выглядели почти дружелюбно. Промелькнула даже шальная мысль почесать одного за ухом. Но сначала — разобраться, куда я вляпался в очередной раз.

Блуждал я по лесу примерно полтора часа — пожалуй, это была самая мирная прогулка в моей жизни. Девственный лес, не тронутый жестокой рукой прогресса, звучал как сама жизнь: шелест листвы, стрекот насекомых, пение птиц. Пейзажи вокруг были достойны кистей лучших довоенных художников — настолько живописные, что я почти позволил себе расслабиться. Почти.

Карабин всё это время лежал у меня наготове, снятый с предохранителя, готовый в любой момент подарить любой твари небольшой кусочек свинца.

Но, как водится, мир не любит, когда я слишком долго наслаждаюсь покоем. Рано или поздно, а в моём случае — довольно рано, я вышел к морю. Завораживающее зрелище: волны неспешно катились к берегу, разбиваясь о гладкие камни и оставляя за собой пену — белую, словно молоко. Воздух был свеж, солёный, в нём не ощущалось ни грамма радиоактивной вони, к которой я привык. Это море было живым — настоящим, не заражённым, не мутировавшим в смердящий рассол. Я стоял, слушал, как шум воды сливается с пением ветра, и поймал себя на мысли, что не чувствую угрозы. А это было странно.

Пустошь приучает ждать беды всегда — даже в покое искать подвох, даже в тишине слышать шаги, супермутанты-тени в приучили к этому. А тут — ничего. Только крики местных морских птиц и шелест волн. Я попытался вспомнить, когда в последний раз видел воду в таком состоянии. Наверное, никогда. Всё, что помню, — стоячие болота, ржавые остовы судов, кишащие тварями, способными перекусить человека пополам.

Внезапно меня посетила мысль: всё вокруг чисто от радиации. Земля, вода, воздух — ничто не несёт в себе следов коллективного человеческого безумия. А если океан действительно чист? Судя по виду, передо мной именно он — и если так, то это полностью меняет все мои планы. Я подошёл к воде, но уже с нарастающим сомнением и какой-то необъяснимой тревогой. Сколько раз я измерял уровень радиации — не сосчитать. Процедура простая, доведённая до автоматизма: поднести левое запястье с датчиком к воде, опустить, дождаться показаний. До установки импланта я проверял воду постоянно — нужно ведь знать, можно ли пить её, рискуя отделаться лёгким расстройством желудка, или она прожжёт кишечник и вытечет, минуя толстую кишку.

Но сейчас я тупо стоял, не в силах заставить себя сделать то, что делал сотни, если не тысячи раз. Пришлось взять себя в руки. Независимо от результата — проверку нужно провести. Сделай замер и надейся, что ошибаешься. Надежда, подлая ты дрянь.

Пип-Бой показал ноль рад. Повторил измерение ещё четыре раза — ноль. Каждый чёртов раз. Вроде бы радоваться нужно: уровень загрязнения равен нулю, природа исцелилась — ура. Но всегда есть это проклятое «но».

Когда отец восстанавливал проект «Чистота», я изучал его записи и отчёты доктора Ли. По их расчётам, чтобы радиация в мировом океане снизилась до довоенных показателей, потребовалось бы не меньше восьмисот пятидесяти семи лет. А этот зелёный нолик на чёрном экране говорит мне лишь одно: Великой войны, в которой погибло свыше двенадцати миллиардов человек — войны, что отбросила нашу цивилизацию из космической эры в первобытное варварство, — никогда не было. И возникает множество вопросов, но главный из них — где я?

Интерлюдия

Джиор Мормонт, защитник и лорд Медвежьего острова, стоял в строю вместе со своими людьми, отражая вторжение железнорождённых. Какой-то особенно наглый и, видимо, не слишком умный ублюдок из их числа решил побыстрее закончить битву — с криком бросился на Джиора, занося топор. Стоит отдать ему должное — действовал решительно. Вычислил командира, надеялся сломить дух врага и прославиться. Хороший план — для юного дурака.

Когда-то Джиор и сам был таким. Во время Войны Девятигрошевых Королей он, самонадеянный и пьяный от собственной храбрости, рвался в бой, веря, что несколько отбитых набегов сделают его великим воином. Война быстро его вылечила. С тех пор он не ловил грудью мечи, копья и стрелы — и всё, что бросит против тебя враг.

А этот ещё молод и глуп. Видимо, для него это был первый крупный набег. Джиор знал — для него он станет последним.

Ублюдок побежал на него, выкрикивая оскорбления и уже набившее оскомину: «Что мертво, умереть не может!»

Джиор не слушал — он ждал. Такие моменты он любил. Разгорячённый враг редко думает: поддавшись ярости, он просто мчится вперёд, надеясь, что сила заменит рассудок.