Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

Павел усмехнулся собственной мысли. Бред. Усталость, кофе, смерть, недосып. Никакого Бога. Просто странный санитар с наглым языком.

Из шестой палаты вывезли тело Селиванова. Каталка скрипнула на повороте. Павел проводил её взглядом. В пакете с вещами у Нади лежал старый телефон. Завтра, точнее уже сегодня, придёт Вера. Она заберёт пакет, сушку, иконку, изолентированный телефон, может быть, старый свитер, может быть, тапки. Она будет стоять перед Павлом и смотреть на него глазами человека, которому не дали услышать последнее «прости» из-за врачебного «утром».

Павел вдруг понял, что боится этой встречи больше, чем смерти старика.

В реанимации за стеклом женщина в сиреневом пуховике наклонилась к мужу. Павел не слышал, что она говорит. Видел только, как её плечи дрожат и как мужчина, весь в трубках, проводах и белой больничной беспомощности, едва заметно шевелит пальцами. Она взяла его руку. Не трясла, не обещала, не торговалась. Просто держала.

Семён остановился рядом с Павлом.

— Ну как? — спросил он.

— Что?

— Трудно быть живым?

Павел не ответил.

Павел посмотрел на Семёна.

— Вы всегда такой невыносимый?

— Нет, — сказал санитар. — Иногда я хуже.

Глава 2. Женщина с красной помадой

Лидия Аркадьевна попросила красную помаду в тот момент, когда Павел Сомов собирался сказать ей, что организм больше не отвечает на лечение так, как им всем хотелось бы. Врачи вообще любят выражение «не отвечает». Очень удобное выражение. Не кричит, не бьётся, не отказывается жить, не устал, не испугался, не лежит под тонким больничным одеялом с глазами человека, который понял про себя что-то ужасно простое. Просто «не отвечает». Будто организм — невежливый собеседник, которому задали вопрос, а он отвернулся к стене и делает вид, что не слышит.

Павел стоял у её кровати с историей болезни в руках и никак не мог подобрать тон. Тон в таких разговорах был важнее слов. Слова всё равно были плохие, какие ни выбери. Слишком мягко — родственники решат, что есть надежда и надо просто найти «хорошего врача». Слишком прямо — ты становишься палачом в белом халате. Слишком профессионально — человек слышит не диагноз, а дверь, которую закрыли перед носом. Павел много лет тренировал этот особый голос: ровный, сухой, сочувствующий ровно настолько, чтобы не дать надежде разрастись, но и не звучать как справка из архива. Он почти овладел им в совершенстве, что, если подумать, было не достижением, а маленькой человеческой катастрофой.

Лидия Аркадьевна лежала у окна в палате онкологического отделения, хотя все в больнице называли это отделение тише, как будто слово могло само по себе ухудшить анализы. На тумбочке у неё стояли пластиковый стакан с водой, расчёска с несколькими седыми волосами, старое зеркальце в металлической оправе, которое явно пережило больше мужчин, чем вся эта палата, и маленькая косметичка из потрескавшейся красной кожи. Косметичка выглядела как театральная актриса на пенсии: швы расползлись, молния заедала, но держалась так гордо, будто её всё ещё могли вызвать на поклон. Лидии Аркадьевне было семьдесят четыре, но возраст рядом с ней чувствовал себя невоспитанным и не решался сразу сесть. У неё были тонкие запястья, высохшие пальцы с крупными суставами и лицо, которое болезнь пыталась съесть, но всё время спотыкалась о выражение. На этом лице было слишком много характера. Такие лица не умирают быстро. Они сначала спорят.

— Доктор, — сказала она, пока Павел листал бумаги и делал вид, что ищет там фразу, которой не существовало. — Вы можете открыть мою косметичку?

Павел поднял глаза.

— Что?

— Косметичку. Красную. Вот эту, бедную, пожилую, но ещё не капитулировавшую. Откройте, пожалуйста.

— Лидия Аркадьевна, нам надо поговорить.

— Разумеется, надо. Но не с таким же лицом.

— С каким?

— С вашим. Вы сейчас выглядите так, будто собираетесь продать мне плохую квартиру рядом с кладбищем и очень не хотите показывать документы. Откройте косметичку.

Павел посмотрел на неё, потом на косметичку. В палате кроме Лидии Аркадьевны лежали ещё две женщины. Одна, Мария Петровна, круглая, молчаливая, с постоянно сложенными на животе руками, смотрела в потолок и делала вид, что ничего не слушает, хотя слушала всем телом. Вторая, совсем худая Раиса, бывшая бухгалтерша, вязала серый шарф для неизвестно кого, потому что шарф уже был длиной с детскую железную дорогу, а она всё вязала и вязала, будто петли могли удержать её от чего-то окончательного. Обе женщины замерли. В больницах плохие новости всегда слушают коллективно, даже если адресованы одному человеку. Чужая смерть — это прогноз погоды, который может прийти и к твоему окну.

Павел открыл косметичку. Внутри лежали салфетки, маленькая пилочка, сломанный карандаш для бровей, флакон духов, от которого почти ничего не осталось, и помада. Красная, тяжёлая, в потёртом золотистом футляре. Он достал её двумя пальцами, как медицинский инструмент, назначение которого ему неизвестно.

— Вот, — сказал он.

— Не «вот», а подайте женщине оружие.

Раиса хмыкнула над шарфом. Мария Петровна отвернулась к стене, но плечи у неё слегка дрогнули.

— Вам помочь? — спросил Павел, и сам удивился, что спросил.

— Милый, если вы накрасите мне губы, я буду похожа на умирающего клоуна. Дайте зеркальце. Руки у меня ещё мои, просто иногда ведут себя как дальние родственники: вроде пришли, но помощи никакой.

Павел подал ей зеркальце. Лидия Аркадьевна медленно, очень осторожно выдвинула помаду. Движение далось ей трудно. Пальцы дрожали, но не сдавались. Она поднесла зеркальце к лицу и стала красить губы. Не быстро, не кокетливо, не для красоты даже. Сосредоточенно. Как человек, который подписывает важный документ. Красная линия ложилась неровно, чуть выходила за контур, но в этой неровности было больше достоинства, чем во всех больничных халатах, выданных на этаже.

— Теперь можно, — сказала Лидия Аркадьевна, закрывая футляр. — Говорите.

Павел опустил глаза в бумаги. Там всё было написано. Никакой тайны. Никакого чуда между строк. Болезнь шла своим путём, как чиновник по коридору: медленно, уверенно, с печатью. Лечение, которое ещё месяц назад давало надежду на выигрыш времени, перестало работать. Организм слабел. Нужно было обсуждать дальнейшую помощь, обезболивание, уход, родственников. Нужно было сказать так, чтобы она поняла, но не рухнула. Нужно было сказать правду, но не бросить её одну в этой правде.