Жар-птица - Нил Гейман

ее перья были сплетены из света, переливавшегося пурпуром, зеленью и золотом. Потом она стала прихорашиваться, подставив солнцу расправленное крыло. Она ворошила и поправляла перья, пока не пригладила все до единого. Затем наступила очередь второго крыла. Наконец, птица удовлетворенно чирикнула и слетела на землю.

Близоруко озираясь, она потрусила по высохшей грязи.

— Смотрите! — воскликнул Джеки Ньюхаус. — Она нашла зерна.

— Как будто искала их, — сказал Огастес ДваПера Маккой. — Как будто знала, где искать.

— Я всегда сыплю зерна в том месте, — сказал Зебедия Т. Кроукоростл.

— Какая красивая, — повторила Вирджиния Бут. — Но вблизи видно, что она гораздо старше, чем я себе представляла. Глаза мутные, ноги заплетаются. Но все же какая красивая!

— Птица Бенну — красивейшая из всех птиц, — сказал Зебедия Т. Кроукоростл.

Вирджиния Бут умела объясниться с египетским официантом, но на этом ее языковые познания заканчивались.

— Что за птица Бенну? — спросила она. — Жар-птица по-египетски?

— Птица Бенну, — ответил профессор Мандалай, — ночует на ветках персеи. На голове у нее два пера. Иногда ее изображают, как цаплю, иногда в виде орла. Это не все, но остальное до того невероятно, что нечего и повторять.

— Смотрите, она склевала зерно и изюм! — воскликнул Джеки Ньюхаус. — Теперь ее шатает — но какое величие, даже в опьянении!

Зебедия Т. Кроукоростл подошел к жар-птице, которой огромного усилия воли стоило, топчась туда-сюда в пыли под авокадо, не путаться в собственных ногах. Он встал перед жар-птицей и очень медленно ей поклонился. По-стариковски, натужно и скрипуче, однако же поклонился. И жар-птица поклонилась в ответ, а потом повалилась в пыль. Зебедия Т. Кроукоростл почтительно взял ее на руки, точно ребенка, и понес обратно во дворик за кафе Мустафы Строхайма, а остальные последовали за ним.

Первым делом Зебедия выдернул и отложил в сторону два великолепных золотых пера из хохолка.

Потом, не ощипывая птицу, он выпотрошил ее и положил потроха на дымящийся хворост. Ополовиненную банку пива сунул в тушку и водрузил птицу на жаровню.

— Жар-птица жарится быстро, — предупредил Кроукоростл. — Готовьте тарелки.

Древние египтяне приправляли пиво кардамоном и кориандром, поскольку не знали хмеля, и пиво у них выходило вкусное, душистое и хорошо утоляло жажду. После такого пива можно было и целую пирамиду построить, что иногда и случалось. Пиво в банке бурлило и распаривало жар-птицу изнутри. Когда жар от углей достиг оперенья, оно сгорело, будто магниевая фольга, с такой яркой вспышкой, что эпикурейцам пришлось зажмуриться.

Воздух пропитался запахом жареной дичи — сочнее утки, тоньше фазана. У изголодавшихся эпикурейцев потекли слюнки. Казалось, времени прошло всего ничего, а Зебедия уже снял жар-птицу с раскаленного ложа и поставил на стол. Потом разрезал на куски и разложил дымящееся мясо по тарелкам. Каждый кусочек он полил соусом. Кости отправились прямиком в огонь.

Все члены Эпикурейского клуба расселись на заднем дворе кофейни Мустафы Строхайма, вокруг древнего деревянного стола. Они ели руками.

— Зебби, это восхитительно! — воскликнула Вирджиния Бут с набитым ртом. — Так и тает во рту. Вкус просто неземной.

— Это вкус Солнца, — сказал Огастес ДваПера Маккой, поглощая мясо с рвением, на которое способен только по-настоящему большой человек. В одной руке у него была ножка, в другой — кусок грудки. — В жизни не пробовал ничего вкуснее и не жалею, что отведал, но все же я буду скучать по дочери.

— Волшебно, — высказался Джеки Ньюхаус. — Это вкус любви и прекрасной музыки. Это вкус истины.

Профессор Мандалай записывал все в анналы Эпикурейского клуба. Он описывал свои ощущения, записывал впечатления других членов клуба, стараясь не замарать страницы, поскольку в свободной руке держал крылышко, которое объедал с величайшим тщанием.

— Странно, — сказал Джеки Ньюхаус. — Чем больше я ем, тем горячее во рту и в желудке.

— Да. Так и должно быть. Лучше готовиться заранее, — откликнулся Зебедия Т. Кроукоростл. — Есть огневок и раскаленные угли. Иначе организму чуток тяжеловато.

Зебедия Т. Кроукоростл трудился над головой птицы, разгрызая кости и клюв. Они молниями вспыхивали у него во рту, но Зебедия лишь ухмылялся и жевал.

Кости жар-птицы на жаровне занялись оранжевым, а потом вспыхнули ослепительно белым. На двор кофейни Мустафы Строхайма опустился густой жар, все вокруг мерцало, словно едоки смотрели на мир сквозь воду или марево сна.

— Какая прелесть! — жуя, сказала Вирджиния Бут. — В жизни не ела ничего вкуснее. Это вкус моей юности. Вкус вечности. — Она облизнула пальцы и взяла с тарелки последний кусок. — Жартаунская жар-птица, — сказала она. — А она еще как-нибудь называется?

— Феникс из Гелиополиса, — ответил Зебедия Т. Кроукоростл. — Птица, что гибнет в пламени и возрождается из пепла, поколение за поколением. Птица Бенну, что носилась над водами, когда еще не было света. Когда приходит время, она сгорает в огне из редких пород дерева, пряностей и ароматных трав и воскресает из пепла, раз за разом, к вечной жизни.

— Горячо! — воскликнул профессор Мандалай. — У меня внутри все горит! — Он хлебнул воды, но легче, видимо, не стало.

— Мои пальцы, — произнесла Вирджиния Бут. — Взгляните на мои пальцы. — Она протянула руку над столом. Пальцы сияли изнутри, словно подсвеченные огнем.

Воздух стал таким горячим, что в нем можно было запечь яйцо.

С шипеньем посыпались искры — два желтых пера в волосах Огастеса ДваПера Маккоя вспыхнули фейерверками.

— Кроукоростл, — сказал охваченный пламенем Джеки Ньюхаус. — Признайся, как долго ты ешь Феникса?

— Больше десяти тысяч лет, — сказал Зебедия. — Тысячей больше, тысячей меньше. Это не трудно, если наловчиться; наловчиться — вот в чем загвоздка. Но этот Феникс — лучший из всех, что я готовил. Или вернее сказать, что сегодня я удачнее всего приготовил этого Феникса?

— Годы! — воскликнула Вирджиния Бут. — Они из тебя выгорают!

— Такое бывает, — согласился Зебедия. — Но прежде чем приступить к трапезе, надо привыкнуть к жару. Иначе запросто сгоришь.

— Почему я этого не помнил? — спросил Огастес ДваПера Маккой сквозь обступившее его пламя. — Почему я не помнил, как ушел мой отец, а прежде его отец, как они все уходили в Гелиополис есть Феникса. Почему я вспомнил об этом только сейчас?

— Потому что сейчас твои годы сгорают, — сказал профессор Мандалай. Он захлопнул книгу в кожаном переплете, едва вспыхнула страница. Обрез книги обуглился, но все остальное не пострадало. — Когда годы сгорают, возвращается похороненная в них память. — В дрожи горящего воздуха профессор выглядел намного плотнее и улыбался. Раньше никому не доводилось видеть улыбки профессора Мандалая.

— Мы сгорим без остатка? — спросила раскаленная Вирджиния. — Или выгорим обратно в детство, обратно в духов и ангелов, и начнем все сначала? Хотя это не важно. О, Корости, как это