Имперский повар 5 - Вадим Фарг

— И?

— Я поселил её в спальном районе. На окраине. Чтобы… чтобы не привлекать внимания. Конспирация, Всеволод! Если бы она жила в отеле по типу «Империала», это вызвало бы подозрения. А так — скромная девушка, прячется от семьи…

— Где именно? — перебил Граф.

— В панельном доме. Ну, такая… обычная квартира. Немного убитая, но жить можно. И денег я ей давал… ну, на еду. Немного. Чтобы она чувствовала зависимость. Чтобы была злее.

Глаза Ярового сузились. Он начал понимать.

— Ты поселил внучку главы мафиозного клана, привыкшую к шелкам и золоту, в клоповник? — медленно произнёс он. — Ты держал её впроголодь?

— Я оптимизировал расходы! — взвизгнул Свечин. — Бюджет был большим, я подумал, зачем тратить всё на девку? Разницу я… я пустил на другие нужды! На агентурную сеть!

— На новую машину ты её пустил, — процедил Яровой.

Гнев, который копился в графе весь вечер, наконец прорвал плотину. Он с силой швырнул бокал с недопитым вином в стену, прямо над головой Свечина.

ДЗЫНЬ!

Осколки брызнули во все стороны, как шрапнель. Красное пятно расплылось по дорогим обоям, похожее на кровавую кляксу.

Свечин закрыл голову руками и жалко всхлипнул.

— Ты идиот, Аркадий! — заорал Яровой. Его обычно бесстрастное лицо исказилось. — Кретин! Ты думаешь, верность покупается страхом? Или идеей?

Он схватил барона за лацканы пиджака и встряхнул его как тряпичную куклу.

— Верность покупается комфортом! Шпион должен жить как король, чтобы бояться потерять кормушку! Он должен знать, что Хозяин — это тепло, это сытость, это защита! А ты? Ты бросил её в грязь! Ты заставил её мёрзнуть и голодать!

Граф отшвырнул Свечина обратно в кресло.

— И ты сам, своими руками, толкнул её к нему. К повару! Потому что он её накормил! Ты понимаешь это, ничтожество? Он дал ей то, что пожалел ты. Человеческое отношение. Тепло. Еду. И теперь она пойдёт за ним в огонь и в воду, а нам перережет глотки при первой возможности!

Яровой тяжело дышал. Он поправил манжеты, возвращая себе подобие самообладания.

— Но Всеволод… — пролепетал Свечин, размазывая по щеке капли вина, попавшие на лицо. — Я всё исправлю. Я надавлю… Я найду рычаги…

Граф посмотрел на него с брезгливостью, как на раздавленного таракана.

— Ты уже всё сломал. Ты украл копейки, а потерял ферзя.

Он указал на массивную дубовую дверь.

— Вон.

— Всеволод…

— Вон! — рыкнул Яровой. — Исчезни с глаз моих. И молись всем богам, чтобы её предательство не стоило нам контракта с Империей. Если из-за твоей жадности мы потеряем монополию на поставки — я лично превращу тебя в прикроватный коврик. И это не метафора.

Свечин вскочил, подхватил свою папку и, пятясь, выбежал из кабинета, бормоча сбивчивые извинения.

Дверь захлопнулась. Яровой остался один.

Тишина вернулась, но теперь она была другой. Это была тишина руин. Адреналин схлынул, оставив после себя свинцовую усталость. Граф вдруг почувствовал себя старым. Очень старым и очень усталым человеком.

Он подошёл к столу. Рука, тянущаяся к ящику, предательски дрожала.

Выдвинул потайную секцию, защищённую заклинанием крови, и достал оттуда небольшой старинный медальон. Потускневшее серебро, тонкая работа. Вещица из другой эпохи, когда мир был проще, а враги — честнее.

Яровой щёлкнул замочком. Крышка откинулась.

С миниатюрного портрета на него смотрела женщина. У неё были огромные серые глаза и лёгкая, чуть печальная улыбка. Та самая улыбка, которую он теперь видел на экранах телевизоров, но уже на лице её сына. И те самые глаза, которые смотрели на него с укором всякий раз, когда он видел её дочь.

Настя и Игорь. Дети Елены. Яровой был бы глупцом, если бы не догадался об этом, когда столкнулся с Белославовым лично.

Граф провёл большим пальцем по стеклу, словно пытаясь стереть пыль времени.

— Прости меня, дорогая, — прошептал он в пустой комнате. Его голос был лишён привычной стали. Это был шёпот человека, который несёт крест, слишком тяжёлый для его плеч.

Он закрыл глаза, вспоминая. Вспоминая тот день, когда всё пошло не так. Когда погиб Иван, их отец. Когда он, Всеволод, сделал выбор между дружбой и властью. Или, может быть, у него не было выбора?

— Но твои дети выросли, Лена, — продолжил он, глядя на фото. — И они стали проблемой. Большой проблемой. Твой сын… он унаследовал твоё упрямство и талант Ивана. Он строит свою империю на руинах моей. Он лезет туда, где его раздавят жернова истории.

Яровой сжал медальон в кулаке. Острые грани врезались в кожу.

Война с Белославовым была для него не только бизнес-конфликтом. Это была личная драма, кровоточащая рана, которую он прятал под маской циничного монополиста. Он должен был уничтожить Игоря, чтобы сохранить свою власть. Но каждый удар по сыну Елены отдавался болью в его собственном сердце.

— Я не знаю, как мне поступить…

Глава 20

Иногда самый дорогой ингредиент в блюде стоит тебе не денег, а нескольких седых волос и пары лет жизни.

Машина мягко затормозила у кованых ворот поместья Воронковых. Руки слегка подрагивали — отходняк после визита в Чёрный Порт давал о себе знать. Рат, мой мохнатый штурман, завозился в нагрудном кармане, высунул нос и недовольно пискнул, требуя продолжения банкета.

— Погоди, приятель, — шепнул я ему. — Сначала дело, потом ризотто.

Мы вышли из машины. На крыльце нас уже ждал барон Воронков. В свете фонарей он выглядел как постаревший вампир, которого разбудили посреди дня: халат шёлковый, лицо кислое, бровь скептически изогнута.

Рядом с ним, кутаясь в плед, стояла Вероника. А вот Лейлы видно не было. Видимо, совсем плоха.

— Ну что, Игорь? — протянул Воронков, даже не пытаясь скрыть сарказм в голосе. — Я так понимаю, наша авантюра с треском провалилась? Оздемир, знаете ли, человек специфический. Я был почти уверен, что вы вернётесь по частям. Или не вернётесь вовсе.

— Я тоже рад вас видеть, Ваше Благородие, — устало усмехнулся я. — А насчёт провала…

Я сунул руку в карман куртки и вытащил свёрток. Обычная промасленная бумага, в какую на рынке заворачивают селёдку. Воронков брезгливо поморщился, когда я начал разворачивать его прямо у него перед носом.

Но стоило бумаге раскрыться, как брезгливость на его лице сменилась шоком.

На ладони у меня лежал корень. Узловатый, похожий на сморщенного человечка. Он выглядел уродливо, как и любой корнеплод, выдернутый из грядки.

— Невероятно… — выдохнул барон, забыв про свой аристократический тон. Глаза его загорелись алчным блеском, как у коллекционера, увидевшего редкую марку. — Свежий экземпляр. Живой. Mandragora Edulis. Оздемир совсем выжил из ума? Отдать такое за… за что? За