Народ бессмертен - Василий Семёнович Гроссман

…она, никем не слышимая, продолжала спрашивать… – В рукописи: …она, никем не слышимая, сама безропотная скорбь, тихо говорила… (1: 16).

…как жестоко бомбили… – В рукописи: …как страшно бомбили… (1: 17).

Все разговоры ее были о войне, об убитых на дорогах, о детских смертях, о пожарах в деревнях. – В рукописи: Все разговоры ее были о войне, об убитых на дорогах, об опозоренных и замученных подругах, о детских смертях, о пожарах в деревнях (1: 17).

…выражение тоски. – В рукописи: …выражение тоски и ужаса (1: 17).

Когда Вера рассказывала, он слушал невнимательно и все поглядывал на ее темные брови и глаза и вдыхал запах, шедший от ее кожи. – В рукописи: Когда Вера рассказывала о пережитых ей ужасах, он слушал невнимательно и все поглядывал на ее темные брови и глаза и вдыхал нежный сладкий запах, шедший от ее кожи (1: 17).

Машины одна за другой выезжали на улицу, шли в сторону Черниговского шоссе. – В рукописи: Машины одна за другой выезжали на улицу, в темноте плохо можно было разглядеть лица бойцов, да и по голосу никого нельзя было узнать – все молчали сидели насупившись, молча. Прозвучала негромкая команда, и колонна двинулась в сторону Черниговского шоссе (1: 17).

…звезда эта сбита боевым самолетом. – В рукописи: …звезда эта сбита самолетом-штурмовиком. Вот уже шестнадцать ночей город спал спокойно, немцы после двух ночных налетов на вокзал больше по ночам не появлялись. И некоторым казалось, что, узнав о выезде из города заводов и фабрик, немцы решили прекратить бомбардировки (1: 17).

IV. Тревога

Командир отнесся к нему вежливо, предупредительно, но Богареву не понравился самоуверенный тон его речи. – Этот фрагмент изначально выглядел иначе; все, что не было опубликовано, Гроссман вычеркнул из рукописи:

Командир отнесся к нему вежливо, предупредительно, но Богареву не понравился самоуверенный и равнодушный тон его речи и слова, сказанные им перед отъездом уезжавшему начфину: «На каждое действие должна иметься бумажка, без бумажки чтобы никакой деятельности не развивал». «Ну это не совсем так», – сказал Богарев. «Вот послужите в полку, узнаете, товарищ батальонный комиссар. Я тоже иначе думал», – сказал Мерцалов. Когда Мерцалов рассказывал Богареву о командирах, давая характеристики, он больше всего упирал на такие качества: «исполнительный», «аккуратный», «точный», «выполняет задание в срок, как часы, и отчеты представляет подробные и быстро». То, что увидел Богарев, странно не сходилось со словами корпусного комиссара, сказавшего: «Командир у вас лихой, его главным образом сдерживать придется, горяч!» (1: 18).

Возможно, большая часть этого фрагмента была вычеркнута Гроссманом, поскольку создавала слишком негативный портрет Мерцалова. При этом вычеркнутые предложения наглядно иллюстрируют парадокс, беспокоивший Гроссмана: многие командиры, способные рисковать своей жизнью на поле боя, боялись проявить инициативу и сделать что-либо, что могло бы быть расценено как нарушение приказов.

Богарев раза два или три беседовал с ним. – В рукописи: Богарев раза два или три с удовольствием беседовал с ним.

…вы любитель этого напитка. – Далее в рукописи следует большой фрагмент, который с незначительными изменениями присутствует во всех архивных источниках повести, но не был включен ни в одну из публикаций:

Они разговорились. Старик сказал, что собирается через несколько дней уехать к племяннице, живущей в Ташкенте. «Книги я решил оставить, все равно они обречены – ведь немцы сжигают все наши библиотеки. Мне рассказывали, что мой знакомый старик библиотекарь в Минске сошел с ума, когда увидел, как горели облитые бензином книги из фонда Белорусской Академии Наук.

– Что же, – сказал Богарев, – в этом сжигании есть какое-то беспомощное суеверие дикаря. Ведь мысль нельзя уничтожить. Немыслима Невозможна сила, могущая которая бы могла побороть идеи Маркса и Ленина, Чернышевского, как нельзя заставить человечество, да не человечество, саму природу отказаться от Дарвина и Ньютона, от Коперника и Менделеева. Нельзя просто потому от того, что сила Коперника именно в том, что земля вращается вокруг солнца, а сила Ленина в том, что естественные законы жизни и развития великой страны выражены в его учении. Побороть Ленина – это значит побороть естественные законы русской жизни. Это никому не дано. Можно сжечь книгу Ньютона, но сжечь закон всемирного тяготения нельзя.

– Да, да, это совершенно верно, – согласился старик, – земля вертится.

– Ну еще бы, – смеясь сказал Богарев, – да еще как вертится!

– Вы знаете, – сказал старый инженер, – мне бы хотелось перед вами покаяться, когда-то я был против большевиков, еще во времена семнадцатого года, и главным образом из-за немцев. Мне казалось, что политика большевиков в семнадцатом-восемнадцатом году противна интересам России и на руку Германии. И теперь я словно впервые все увидел в новом свете. Хотя, должно быть, осмыслить всего и связать концы с концами я не могу, это слишком сложно для меня.

– В этом великая диалектика истории, – медленно произнес Богарев. – Законы ее не так уж просты, особенно для людей, привыкших к прямолинейному и равномерному мышлению. Да и не только. Плеханов обладал большой и светлой головой, но мог ли он думать и он не понял, что Россия и большевизм через двадцать пять лет после Ленинской революции станет главным и смертоносным врагом германского империализма и что Великая Октябрьская революция выковала русскую силу, способную противостоять гитлеризму и, я глубоко верю в это, уничтожить его.

– Да, сознаюсь, и я этого не представлял, – сказал старый инженер.

– Ну, всего вам хорошего, мне пора браться за дело, – сказал Богарев (1: 18–19).

Вероятно, диалог Богарева со стариком-юристом был исключен из повести редакторами по цензурным соображениям: Алексей Алексеевич принадлежит к первому поколению революционеров, многие из которых, и в особенности те, кто критиковал политику большевиков, были репрессированы в период Большого террора. Похожие персонажи встречаются и в других работах Гроссмана – от Верхотурского в рассказе «Четыре дня» (1935) до различных меньшевиков и старых большевиков в немецких и советских трудовых лагерях, изображенных в «Жизни и судьбе».

Георгий Валентинович Плеханов (1856–1918) – теоретик и последователь марксизма, философ, после революции 1905 года и до своей смерти яростно критиковал партию большевиков и Ленина. Резко отрицательно встретил Октябрьскую революцию 1917 года.

…много специальных сочинений, обобщающих опыт великих войн прошлого. Читать было для него так же необходимо, как есть и пить. – В рукописи: …много специальных сочинений по тактике, об артиллерии, авиации, танках, много военных журналов, сочинений, обобщающих опыт великих войн прошлого. Читать было для него так же необходимо, как есть и пить. Как-то ночью он прочел большую журнальную статью при свете пожара. Потребность читать настолько органически и естественно были присущи ему, что глаза