Гагарин - Лев Александрович Данилкин

Наверх поднимались на лифте – очень высоко, как 17-или даже 20-этажный дом. Гагарин рассказывал о том, как его “охватил небывалый подъем душевных сил”; те, кто принимал рапорт, заметили “насильную улыбку, маску бодрости”{44}.

Когда до старта оставались “считаные минуты”{45}, Гагарин сделал “предполетное заявление” – про “могучий космический корабль”, который через несколько минут унесет его “в далекие просторы Вселенной”{45}, про посвящение полета “людям коммунизма”, про желание всех обнять, про торжественную музыку, гудящую у него в крови{16}, {45}, и про то, что вся его жизнь кажется ему “сейчас одним прекрасным мгновением. Все, что прожито, что сделано прежде, было прожито и сделано ради этой минуты”. Это патетическое признание тоже вошло в сокровищницу текстов русской культуры и является такой же неотъемлемой частью гагаринского образа, как шлем “СССР” и улыбка, хотя ни для кого не тайна, что написан текст, видимо, не самим Гагариным и что “существовали дубли этого заявления, прочитанные Германом Титовым и Григорием Нелюбовым”{7}, да и произнес его Гагарин не на фоне ракеты, на Байконуре, а в Москве, под запись.

Ракета была армейского зеленого цвета – обычной, серийной межконтинентальной баллистической ракетой Р–7 Минобороны СССР{55}, изготовленной на заводе в Куйбышеве.

На чем именно летал Гагарин – и как именно выглядело унесшее его в космос оборудование, никто долго не знал. То есть полагали, что знали, ведь бесконечно воспроизводившиеся изображения ракеты и корабля в газетах, на плакатах, на открытках – тривиализовали гагаринскую технику, делали ее простой и понятной – чего ж тут непонятного – “Летит-летит ракета, она стального цвета. А в ней сидит Гагарин…”. И цвет, и сидение в ракете – все это на самом деле не вполне соответствовало истинному положению дел.

Один из первых вопросов, которые были заданы Гагарину на послеполетной пресс-конференции, звучал проще некуда: “Каковы технические данные космического корабля «Восток» и каков стартовый вес ракеты-носителя?”

Тем более издевательским оказался ответ: “Господин корреспондент, я надеюсь, что вы достаточно образованный человек и знакомы с физикой и математикой. С помощью элементарных формул, подставив к ним суммарную мощность двигателей и скорость космического корабля «Восток», о которых уже сообщалось в печати, вы сможете решить уравнение, в котором из трех параметров два известны”{103}.

И ладно бы дело было в конкретном корреспонденте, который чем-то не понравился Гагарину.

На самом деле, серия оскорбительных ответов продолжалась в течение нескольких лет – и какие только коленца не выкидывал Гагарин, чтобы сохранить тайну.

“– Мистер Гагарин, на Западе охотно соглашаются с тем, что первые космические корабли Советского Союза системы «Восток» – отличные корабли. Вероятно, успех ваших полетов зависит и от топлива. Не можете ли вы назвать хотя бы некоторые компоненты, входящие в формулу топлива?

– Послушайте, – громко обратился он к иностранному корреспонденту. – Вот я вижу в вашем кармане яркую автоматическую ручку. Она, наверное, фирмы «Паркер»?

– О да, о да! – просиял иностранец. – Фирма «Паркер» – лучшая в мире.

– Согласен, хорошая фирма, – подтвердил Гагарин, – и авторучки выпускает хорошие. Так вот берите свою ручку фирмы «Паркер», открывайте блокнот и пишите. Я дам вам полную формулу нашего космического топлива. – И под аплодисменты всего зала Гагарин весело сказал: – Это энергия и мужество советского народа, воспитавшего меня и моих товарищей космонавтов”{50}.

Как на самом деле выглядит “Восток”, посторонним стало понятно только в 1965 году, когда корабль, давно замененный на более сложные “Восходы”, выставили сначала на ВДНХ, а затем показали на Парижском аэрокосмическом салоне в 1967-м. До того информацию о конфигурации корабля и его устройстве мало того что скрывали и ретушировали, так еще и нарочно морочили голову, демонстрируя заведомо искаженные чертежи и намеренно сфабрикованные копии – другой формы, с лишними и отсутствующими деталями: пусть ломают себе головы; сам Сергей Павлович Королев в этом участвовал – видимо, не без удовольствия.

Сейчас это кажется неправдоподобным, но даже сама сферическая форма “Востока” стала открытием – так что шведские газеты через пять лет после полета принялись острить, что Гагарин-то, оказывается, “путешествовал как барон Мюнхгаузен – на пушечном ядре”{114}.

Впрочем, даже и тогда иностранцы не знали, что корабль “Восток” был не что иное, как “копия разведывательного корабля «Зенит–2», из которого, чтобы поместить кресло космонавта, «выкинули» фото– и радиоаппаратуру и т. д.”{56}. “Сфера кабины составляла в диаметре 2,3 м, а весь объем помещения равнялся 6 куб. м”{82} (сам Гагарин эту цифру никогда не называл. “Насколько просторно было в кабине космического корабля? – Да, очень просторно, гораздо просторнее, чем в кабине самолета”).

Что было правдой, так это название – “Восток”. Корабль, объяснял Гагарин, назывался “Восток” – “потому что на востоке восходит солнце и дневной свет теснит ночную тьму, двигаясь с востока”{28}, хотя сформулировал он это позже, во всяком случае, перед полетом это не обсуждалось – “Восток” и “Восток”. Американский Голованов – Джеймс Оберг, даром что иностранец, подметил, что “восток” – это не только термин с соответствующими “политическими и географическими коннотациями”, но еще и “восход солнца”, “восход, воспарение человека в космос. Вне всякого сомнения, то была идея Королева (и наверняка он выбрал это название еще несколько десятилетий назад)”{20}. Однако, похоже, слово было выбрано случайно, “с потолка”, как камуфляжное, “никакое”, и так называли не конкретно эту модификацию космического корабля, а все космические “шарики” – как пилотируемые, так и “спутники-шпионы”. Когда надо было писать “сообщение ТАСС”, его вспомнили – и вписали{7}.

Шаром, если уж на то пошло, была только одна часть космического корабля – спускаемый аппарат; был еще и второй отсек – приборный: два соединенных основаниями усеченных конуса. Представьте себе небольшую, сплюснутую с полюсов, бетономешалку с большеразмерной сферической кабиной и без колес – вот на таком “корабле” летал Гагарин.

Старт ракеты – разного рода проверки оборудования – организован так, что космонавту приходится полтора-два часа сидеть закупоренным в капсуле и ждать собственно взлета; “только на закрытие люка и на отвод установщика и ферм требуется больше часа”{9}.

Пока его коллеги мучились с проверками, Королев по радиосвязи развлекал Гагарина – пока еще “Юру”, но очень скоро тому предстояло превратиться в “Кедра”. “Позывной выбирался из двух условий: 1) слово должно быть четкое, звучное; 2) оно не должно входить в лексикон переговоров с Землей. Поэтому не может быть позывного «Пульт» или «Горизонт»”{7} – но могут быть “Орел” (как у Титова через полгода), “Беркут”, “Сокол”, “Чайка” и т. п.; на Гагарине арборетум закончился и “пошла орнитологическая серия”{7}.

Они (Королев был “Заря”: Я “Заря”. Юра, как дела? Прием. – Как учили. Все нормально, все хорошо{15}.) обсудили с Гагариным перспективу совместного пения после полета и репертуар – в частности, шлягер того года, песни “Ландыши”, которую тут же переделали на что-то вроде

Ты