Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем

центрами подрывной деятельности. Приметой времени стало то, что бывший Центр молодых христианок Америки на Пятнадцатой улице в Нью-Йорке превратился в магазин, торговавший радикальной литературой[895]. Власти выявляли подпольные типографии, перелистывали печатную продукцию, которую пересылали по почте, пытаясь выявить весь круг издателей, писателей, книжных магазинов, соратников и сочувствующих.

В этот невод попал и The Little Review – и единственная площадка для публикации все разраставшегося опуса Джеймса Джойса оказалась под ударом. Почтовая служба запретила январский номер 1920 года[896], поскольку выпивающие в баре дублинцы из опубликованной в нем части «Улисса» называли королеву Викторию «старой сукой со вспученным брюхом, что околела недавно» и одной из «колбасников на троне». Шутили на предмет медицинских последствий того, что сынок ее, король Эдуард VII, на женщинах катается чаще, чем на лошадях: «У этого кобеля заботы – не мир наводить, а триппер не подхватить»[897]. В этих словах было достаточно непотребства, чтобы федеральный чиновник при желании признал их противоправными. Прошли годы с тех пор, как The Little Review поддерживал Эмму Гольдман и анархистов, но он по-прежнему оставался под пристальным вниманием.

К 1921 году в досье «Отдела общей разведки» скопились данные о примерно полумиллионе правонарушителей[898], и это было только начало. Имелось досье на Эзру Паунда[899]. На Эрнеста Хемингуэя, Теодора Драйзера, Лэнгстона Хьюза и Джона Стейнбека. А также на Джеймса Джойса. Эти досье тщательно каталогизировал и снабжал перекрестными ссылками молодой, полный служебного рвения директор отдела Джон Эдгар Гувер. На должность его назначили незадолго до начала «красных рейдов»[900], в 24 года, а начинал он как библиотекарь при правительстве[901].

Однако искоренить радикализм оказалось не так-то просто. 16 сентября 1920 года тощий небритый мужичок в рабочей одежде проехал в открытом конном экипаже через центр Манхэттена[902]. Остановился напротив здания банка Дж. П. Моргана на Уолл-стрит, рядом с Нью-Йоркской биржей, завел часовой механизм, прикрепленный к сорока килограммам динамита, и растворился на городских улицах. Взрыв сотряс конторы финансистов на Уолл-стрит до самого основания, люди попадали на землю еще до того, как услышали хлопок. Стекла в домах повылетали до самого Бродвея: колючим снегом они падали на головы банкиров и клерков. Бомба была начинена двумястами килограммами железных шариков размером с грецкий орех. Тот, кто смастерил эту бомбу, разломал кувалдой чугунные оконные противовесы – обломки врезались в гранит зданий и в головы людей. Сотни покалеченных, но уцелевших брели прочь среди языков пламени, перевернутых автомобилей и изуродованных тел. Погибло 38 человек, по всей Уолл-стрит были раскиданы фрагменты лошадиных трупов.

Когда прогремел взрыв, Джон Куинн находился у себя в конторе на Нассо-стрит[903]. Он увидел, что над крышей Пробирной палаты в паре кварталов поднимается зеленовато-желтый дым[904], заметил, что стеклянный купол на конторе Моргана разбит. Через несколько секунд на улицу хлынула толпа, Куинн смотрел, как люди внизу толкают друг друга вперед и падают, как трава на ветру[905].

Атака на финансовый центр стала местью за правительственные рейды. Разрушения, как писал Куинн художнику Джейкобу Эпштейну, стали «страшной ценой, которую заставили заплатить анархисты, в основном русские анархисты, почти все, как это ни прискорбно, русские евреи»[906]. Куинн чувствовал себя в ловушке на острове, кишащем биологическими отбросами со всего мира, и долго жаловался Эзре Паунду на то, во что превратился Нью-Йорк за последнее десятилетие. Город трещит по швам из-за «семи-восьми сотен тысяч макаронников, пары сотен тысяч словаков, пятидесяти-шестидесяти тысяч хорватов и семи-восьми сотен тысяч потных ссущих немцев»[907]. Город до омерзения шумный, в нем повсюду жадные безродные толпы. Евреи прутся в Нью-Йорк со всей Восточной Европы, писал Куинн Паунду, и все они «просто ненасытные пасти»[908].

Среди радикалов, представлявших собой угрозу для Нью-Йорка, встречались и борцы с нормами сексуальной морали. Они ратовали за отмену брака, требовали контроля над рождаемостью, изучали, практиковали и воспевали эротику. Анархисты, коммунисты и борцы за сексуальную свободу жили по соседству, у них были общие представления, читатели и издатели. Бен Хюбш публиковал Дэвида Герберта Лоуренса и Джеймса Джойса, а наряду с ними откровенно коммунистические книги вроде «Правды о социализме»[909]. Mother Earth и The Masses неустанно воспевали свободу нравов. В марте 1916 года, за месяц до того, как США вступили в войну, The Masses опубликовали редакционную статью в защиту Германии. «Милитаризм – не свойство какой-то одной расы или нации, – говорилось в ней. – Не позволяйте им привить вам ненависть к Германии. Постарайтесь ненавидеть милитаризм»[910].

Соседний материал включал в себя нападки на Джона Самнера, недавно назначенного преемника Энтони Комстока в Нью-Йоркском обществе по искоренению пороков: протесты вызывал тот факт, что Самнер имел право подвергать цензуре что угодно, под раздачу попал и номер The Masses, который ему просто не понравился. В статье Самнер был назван «повелителем американской издательской жизни». Через пять месяцев Самнер арестовал главного распространителя журнала[911]. Конфисковал весь сентябрьский тираж The Masses, а также все экземпляры пятисотстраничного медицинского трактата доктора Огюста Фореля «Половой вопрос: научное, психологическое, гигиеническое и социологическое исследование для культурных классов». Стиль швейцарского врача не отличался особой бойкостью («Совокупление, или коитус, происходит следующим образом…»[912]), но Самнер сводил старые счеты.

Самнер был невзрачным человечком в очках, юристом 39 лет от роду[913], женатым, уже третий год занимавшим должность президента мужского клуба в своей епископальной церкви на Лонг-Айленде. Вел себя не то чтобы невозмутимо, скорее безупречно следовал букве закона. Самнер и по виду был типичным бюрократом, из тех, что рано приходят на службу и обедают за рабочим столом.

Эстафету у Комстока он принял в самом начале золотого века непристойности в литературе. Романисты, общественные деятели, врачи и ученые постепенно отваживались говорить о сексе все откровеннее, и режим американской цензуры оказался в крайне непростой ситуации. В конце XIX века к сожжению книг приходилось прибегать очень редко[914]. Власть Комстока держалась на сочетании угроз преследованиями по закону и нравственных увещеваний – ему почти всегда удавалось запугать издателей, которые и так были достаточно податливы. И даже если издатели благородных кровей вроде «Патнэма» и «Хоутона» и решались порой рискнуть своей безупречной репутацией ради публикации провокативных романов, бороться со стандартами Общества значило идти на большой риск – вдруг придется вести дорогостоящие судебные баталии ради того, чтобы продать книгу, прибыль от которой в любом случае будет мизерной. В силу экономических условий сомнительные в нравственном отношении книги все еще пребывали на нелегальном положении и печатались в подпольных типографиях – часто это были пиратские издания того, что выходило в