Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

не кто иной, как полковник Иван Федорович Паскевич. Тот самый, который в будущем — если маховик истории покатится по знакомому мне сценарию — должен стать светлейшим князем, графом Эриванским и великим русским фельдмаршалом. Правда, тем самым дряхлым фельдмаршалом, который, по сути, бездарно провалит первый этап войны с турками в середине столетия, а затем спасует перед коалицией европейских держав в мясорубке Крымской кампании.

Но это будет потом. А сейчас, в грозовом двенадцатом году, я был абсолютно уверен, что тридцатилетний Паскевич — человек дерзкий, амбициозный, волевой и горячий. Пороху он уже понюхал изрядно. Россия в последние годы только и делает, что воюет.

И такой командир чисто физически не может отдать своих солдат на поругание каким-то тыловым крючкотворам. Это просто шло вразрез с жестким кодексом дворянской и офицерской чести этого времени, как я это понимал. Своих здесь не сдавали. По крайней мере, я очень на это надеялся.

— Корпус наш, Седьмой пехотный, почитай, всем авангардом уже к Могилеву пылит. Так что высоких защитников у нас тут нет. Сироты мы, — на тяжелом выдохе произнес Потапыч, скребя небритый подбородок.

— И вдогонку побежать за своим полком не можем… В леса? Бить француза? — размышлял я.

— Ты дурости не говори! Там, в лесу и найдут наши кости. Нет, такой дурниной не заманишь, — отвечал Потапыч. — А тут еще и такой нужник добрый.

— Добрый? Ты подружился с нужником? — усмехнулс я.

— А с чего не добрый? Сядишь себе, мечтаешь, как Напольену хвост отрежешь. Лепо! — поддержал мою шутку крестный.

Да, пока что еще не системно, но я стараюсь вводить некоторые санитарные правила. Не все получается. Не все воспринимается положительно, как, например кипячение воды. В жару, даже в летнюю прохладу, пить теплую или горячую воду напрочь отказываются. И даже разговоры про то, что в любой воде скоро появляются головастики, тина, если она постоит, значит изначально все это там есть… не помогает. Не укусно и все тут. Уксус добавлять можно, но его попросту нет.

А туалет зашел…

Он был быстро построен в стороне от лежанок и костров, скрытый за густыми кустами у реки, стал центром притяжения, может и ради уединения, для любования красивым, а уже потом и для соблюдения санитарии. На обрыве, с видом на реку… Только насекомые и могли с такого удобного строения в живописном месте согнать солдат. А то устраивали бы заседания.

Это было полевое отхожее место, но выстроенное с такой основательностью и заботой о деталях, словно оно предназначалось не для временного пребывания в лесу, а служило капитальной усадебной постройкой. Мне нужно было только предложить идею и в целом описать, как я вижу такое место… Интимное, между прочим. Не было такого повального разложения, чтобы где ели, там и гадили. Но достаточно было и пару часов пробыть на месте, чтобы окрестности уже становились минными полями. Тут и кони и люди. И еще не разберешь, кто больше… Вместо привычного для суровых походных условий наспех вырытого рва, перед высокой комиссии из егерей предстало настоящее произведение полевой инженерии. Над глубокой, ровной траншеей возвышался прочный деревянный каркас, мастерски собранный из крепких ветвей. Главной же особенностью конструкции была толстая, идеально ошкуренная и отполированная жердь, закрепленная горизонтально на высоте обычного стула. Она позволяла не балансировать на краю земли, а расположиться с относительным комфортом, присев на гладкое дерево. Чуть позади предусмотрена вторая, параллельная перекладина, которая выполняла роль импровизированной спинки.

Стремление принести частицу цивилизованного комфорта в суровые реалии дикой природы читалось здесь буквально во всем. Вокруг конструкции был заботливо сплетен плотный экран из соснового лапника, создающий уютную ширму, защищающую от пронизывающего ветра и посторонних глаз. Над головой раскинулся небольшой навес из коры и плотных веток, спасающий от внезапного дождя. Дерево сиденья было обработано так тщательно, что исключало любую возможность посадить занозу, а подходы к сооружению были выложены мелкими камешками и аккуратно утрамбованы, чтобы не месить сапогами грязь.

— Нужно таких еще сделать. А то нынча и не усядешь, все занято. Красота им, — говорил Потапыч и смеялся. — Добро это, когда солдат отдушину видит, а не все в серых хмарах у него в голове.

Хотелось прямо сейчас серьезно поговорить и об остальных правилах санитарии, чтобы сообща с Потапычем сделать и жизнь комфортнее и безопаснее. Но нас перебили.

Тут же, звеня шпорами и шурша широкими синими шароварами, подошел Авсей, донской казак. Тот самый лихой ухарь, с которым мы еще и уговорились сойтись в кулачном бою на потеху биваку. Но сейчас в животе тянуло от тревоги, и настроения махать кулаками не было совершенно.

— Браты, уходить нам надо, — глухо сказал он, поправляя сбитую на затылок фуражку. — Остатки казачьих полков атамана Платова послезавтра в летучие отряды сводят. Мы к своим станичникам и примкнем. Не обессудьте, служивые, — казак шагнул вперед и, пахнув крепким самосадом и конским потом, полез обниматься.

В свете тягостной, унылой обстановки, что давила на плечи, подобный спешный уход казаков казался форменным предательством. Словно крысы бегут с тонущего корабля. Вот только медвежьи объятия Авсея были абсолютно искренними, до хруста в ребрах. Такое не сыграешь, да и незачем лукавить.

— А как же уговор? Как же я тебе рожу бить буду? — криво усмехнулся я, хлопая его по широкой спине.

— А даст Бог, свидимся! Чего мне сейчас тебя калечить? — блеснул белыми зубами в густой бороде Авсей.

— Это мы еще поглядели бы, кто кого, — выдавил я ответную усмешку.

В сторонке у походных котлов, в которых уже булькал жидкий кулеш, возилась Аглая. Она хлопотала над обедом, изредка бросая тревожные взгляды в мою сторону. А на нее, не отрываясь, пялились все уходящие казаки. Смотрели жадно, тяжело сглатывая, как свора голодных мартовских котов смотрит на крынку сметаны, стоящую на столе, но которая точно предназначается не им, а для поедания хозяйских пельменей.

Не удержались бы, оставшись с нами, точно натворили бы дел с девкой… А мне потом со всеми ими разбираться.

Но все же было несколько тягостно смотреть в спины казакам, с которыми уже свыкся, в бою был. Упадническое настроение старался в себе давить прессом оптимизма, но что-то все менее успешно.

Станичники споро свернулись и быстро умчались прочь, стараясь не смотреть нам в глаза, словно им действительно было совестно за свое поспешное решение. Впрочем, от этой их стыдобы нам образовался внезапный профит. Одна из тяжелых крестьянских телег, из-за которой мы еще недавно до хрипоты спорили при дележке, так и осталась сиротливо стоять на месте. Донцы словно