Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

наверное, только я один знал наверняка: именно Денис Давыдов после Бородинского сражения организует летучий партизанский отряд. И будет кошмарить французов на коммуникациях и в тылу так беспощадно, что сам Наполеон прикажет расстрелять этого «черного дьявола» на месте. Ему от нас нужны были не байки, а разведданные. Как враг ведет себя: состав их команд, повадки, маршруты.

Полились солдатские рассказы. Особенно блистал наш Ванька-балагур.

— И, значит, прет он на меня, тесак наголо! А я хвать оглоблю… Гляжу, а он уже без кивера своего, башка голая, а на лбу-то… батюшки святы, рога пробиваются! — заливался соловьем Ванька, активно жестикулируя.

— Да что ж ты, олух царя небесного, брешешь господам офицерам⁈ — смеясь, но и краснея, одергивал нашего весельчака старый Потапыч.

Потапыч смотрел на Ваньку, ну как может только отец, когда его сын несколько куралесит. И стыдно за поведение сыночка, но ведь своя кровинка, свой засранец. Да и смешно…

— Так, может, и привиделась с перепугу! А может, то сам Господь показал мне те рога, указывая, кто в войске антихриста чертом служит! — не сдавался выдумщик, ссылаясь на гуляющий по армии слух о том, что Синод предал Бонапарта анафеме.

— За тобой, егерь, хоть записывай, а потом книжицы смешные издавай, — вытирая выступившие от смеха слезы, проговорил товарищ Давыдова.

И этого получилось рассмешить. Значит уж точно добром и жизнью веет от нашего теплого костра. Не обжечься бы, не сесть ближе.

Я смотрел на них и поражался. Как же мало нужно этим суровым людям эпохи кремниевых ружей и штыковых атак, чтобы вот так, искренне смеяться над смертью. Как же тяжело рассмешить пресыщенного человека в моем будущем. Наверное, для этого нужно быть именно таким: более открытым, по-детски наивным, не отравленным цинизмом. Хотя и здесь, и там — везде хватает несправедливости.

— Ну всё, будет, позубоскалили, — Давыдов резко, словно отрубил, оборвал смех. Лицо его вновь стало жестким. — Нету у меня времени лишнего. Давай ты, унтер, рассказывай. Да лучше доложись по всей форме, а то снова рассмеемся, а толку для дела от того не прибавится.

Он посмотрел на меня тяжело, испытующе. А егеря и другие бойцы нашего подразделения, которые подошли на смех, ну и на кашу, удивились. Как детям сказали прекращать мультфильмы смотреть и направляться спать.

— Первое столкновение было вынужденным. Польские уланы… — начал я свой доклад, стараясь говорить сухим штабным языком.

Но нельзя было и перебарщивать. А то где это я научился быстро и четко, а еще и максимально информативно докладывать.

Выдавал только суть: тактика врага, дистанции, калибры, — именно то, зачем, по моему мнению, кавалерийский офицер вообще интересуется стычкой в лесу. Но делал это несколько неуклюже, как мне казалось. Корнету Линару я бывало и более четкие доклады делал.

— Так говорите, их было всего два десятка? Французов? И не шибко-то сторожились, ходят по нашим землям как по своим бульварам, не боясь ничего? — настроение Дениса Васильевича резко поменялось в худшую сторону. Желваки на его скулах заиграли, говорил он зло, сквозь зубы.

— Так и есть, ваше высокоблагородие. Идут нагло. Но там, у местечка Мир под Несвижем, им еще можно было так расхаживать. А вот уже здесь, в коренных губерниях, где русских людей больше, а поляков, готовых им прислуживать, куда как меньше, — не будет им никакой опоры. Местные припасы прятать начнут, а многие крестьяне и вовсе сами с топорами да вилами в леса уйдут. И бить супостата из засады — это уже не разбой вовсе, а благородное, государственное дело, — закончил я свой почти получасовой доклад, закинув в голову будущего командира партизан ту самую, главную идею.

— Да… А ты и впрямь, младший унтер-офицер, мог бы иному безусому корнету указывать. Бойко и на удивление справно говоришь, по-офицерски, — задумчиво протянул гусарский подполковник.

Давыдов на мгновение замялся, обменялся с сидящим рядом товарищем быстрым, многозначительным взглядом, а затем хитро усмехнулся в усы:

— Вот что, братцы, скажу я вам: может так и случиться, что, как вы верно изволили выразиться, пойду я вскорости разбойничать супротив этого антихристова войска. И вот гляжу я на вас… Поступите ко мне под начало? Конно ходить умеете?

Вот так вопрос. Что ответит обчество?

Глава 19

Бобруйск.

15 июля 1812 года.

Умеем ли мы конно? Спрашивает он, Давыдов. Надо — научимся. Вот только ты сам бы сперва отпросился на такое дело. Помнится мне из послезнания, что только после Бородино отпустили Давыдова на вольную охоту.

И всё мгновенно встало на свои места. Пазл сошелся. Теперь стало понятно, зачем он здесь, отчего весь такой свой в доску и зачем выспрашивал детали. Действительно, кроме природных донских казаков, бойцов лучше нас — уже злых, обстрелянных в глухих белорусских лесах, — для основы летучего партизанского отряда было просто не сыскать.

Что ответить?

— Ваше высокоблагородие… — окинув взглядом всех наших бойцов, по праву старшего, а то, может, и бати, начал отвечать Потапыч. — Мы же в свой полк рвемся, пехотные мы, штыком колоть обучены, по штуцеру молотком стучать. Куда нам к вашим, к конным-то? Старик, а в пояс вам поклонюсь, офицеру славному, не взыщите за отказ.

Потапыч, как мне показалось, излишне театрально осел на одно колено, всем своим видом показывая, что он чуть ли не вконец одряхлевший, немощный старик. И вот откуда у него это тонкое понимание момента? Или на уровне сугубо мужицкой интуиции он так безошибочно действует?

Знаменитый партизан откровенно засмущался от того, что сейчас этот резко сдавший, седой солдат, кряхтя, пыхтя и показательно хватаясь за поясницу, собирается ему в ноги кланяться. И прозвучало это от старого служаки не как унижение, а как исключительная мера уважения к старшему по званию.

Вот умеет этот далеко еще не старый, хотя явно пожилой фельдфебель выкрутить ситуацию таким образом, чтобы, как говорили в моем будущем, и рыбку съесть, и… косточкой не подавиться.

— Нам бы, батюшка, — продолжал вдохновенно играть свою роль Потапыч, перейдя уже на сугубо неуставные, доверительные обращения, — нам бы всем с корнетом остаться. Уж больно мы сроднились с ним, обстрелялись вместе. Вот с ним бы и шли, так били супостата, что французские хвосты только виляли бы, убегая за Неман!

Давыдов очевидно был обескуражен таким напором. Тут бы, по уставу, следовало сурово попенять фельдфебелю за эдакие вольности в обращении. Но подполковник сам себя загнал в эту ловушку. Он сам же и выбрал этот доверительный тон общения с простым людом. Давыдов и создал обстановку, при которой ему было