Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

А я тем временем уже полностью разгадал хитрый план Потапыча. Чуть что, если подполковник его и одернет, — он всегда может сослаться на возраст: извините, бес попутал старика, контузия гудит, в голову ударила не та жидкость. И всё, взятки гладки! Не будет же Давыдов сейчас, на глазах у всего бивуака, наказывать плетьми славного ветерана за всего-то аргументированный отказ.

— Вот гляжу на вас, ваше высокоблагородие, а словно в глаза смотрю самому Александру Васильевичу Суворову! Батюшке нашему, с кем довелось мне служить во имя Отечества на Рымнике, еще при матушке-государыне Екатерине Алексеевне… — добил гвоздь по самую шляпку Потапыч.

Не скажу, что Давыдов окончательно поплыл и вовсе растерялся, или, как девица красная, принимал такие лестные комплименты. Но сравнение с самим великим генералиссимусом Суворовым пробило даже его гусарскую броню.

Подполковник неловко кашлянул в кулак и явно заторопился уходить. Как мне показалось, именно этого своими театральными репризами, которые прямо сейчас демонстрировались неискушенной солдатской публике, Потапыч и добивался. Выдавить начальство с позиции без единого «выстрела».

Я бы с огромным удовольствием и дальше смотрел на то, как смекалистый старый солдат, повидавший в жизни немало порохового дыма, вежливо, но непреклонно вынуждает офицера покинуть наше импровизированное собрание. Но, если честно, какой толк мне был во всех этих разговорах? Тем более было видно, что солдатики, отдыхающие у составленных в козлы ружей, все равно жмутся и в присутствии высокого начальства не могут вести себя как обычно.

В этот момент мой взгляд, скользнув сквозь сизый дым костров, резко выцепил в полумраке красивую женскую фигуру. Чуть вдали, там, где стояла наша дальняя фуражная телега с мундирами поляков и французов, облокотившись на большое деревянное колесо, в прекрасном расположении духа красовалась Аглая.

Пользуясь моментом замешательства офицеров, а также тем, что фокус всеобщего внимания был намертво прикован к распинающемуся Потапычу, я бесшумно скользнул в тень и направился к ней, обходя лужи и конский навоз.

— У тебя всё хорошо? — негромко, с ходу спросил я девушку, приблизившись вплотную.

— А что мне станется? Я сестра солдата и дочь солдатская, — вздернув острый подбородок, ответила она. Аглая явно гордясь собой, прям подбоченилась.

— А с чего ты дочь солдатская? — спросил я, но тут же улыбнулся, понял задумку.

— Но как мне еще выходить одной в лагерь, чтобы не прикрыться тем, что за моей спиной хоть кто-то стоит? Тут намедни нарисовался один офицер… молодой да дерзкий, с золотым темляком на сабле. Начал выпытывать, кто я, да чьих кровей буду. Всё норовил в шатер на вечер пригласить…

— Когда это… намедни? Мы тут всего-то день? — удивился я.

— Ой, да будет… Долго ли?

Она посмотрела на меня из-под полуопущенных ресниц, всем своим видом давая понять, что так и не смирилась с тем, что я прилюдно назвал ее сестрой и, кажется, действительно считаю таковой. Намеренно ли она это делала, или у женщин подобное поведение заложено неосознанно и передается с молоком матери? Но сказано это про «молодого да дерзкого офицера» было явно с одной-единственной целью — чтобы я заволновался, заскрежетал зубами и начал ревновать.

И я действительно заволновался. Вот только дело было вовсе не в ревности.

— Было бабе скучно, так купила порося, — сказал я, вспоминая присказку своей бабушки.

— А?

— Вот нужно было мне к тебе, сестра, в братья набиваться? Только и проблем, да переживаний прибавил… — сказал я и поспешил добавить: но не жалею…

— Так это я поросенок? — возмутилась она.

— Так получается, что я баба? — спросил я.

И мы засмеялись. Но так, сдерживаясь, закрывая ладонями рот. Чего привлекать к себе внимание других.

— Узнала чего? — спросил я, понизив голос и бросив быстрый взгляд по сторонам.

— А как же не узнать, если все такие говорливые, словно бабы на ярмарке? — хмыкнула Аглая, поправляя выбившийся из-под платка локон. — Про нас, говорят, споры ходят разные у начальства, или как его…

— Командования.

— Во и у него тоже. Но никто из полковников к себе брать не хочет вас. Ни пехота, ни кавалерия… По нам это, по вам… Дикие мы для них. Вы… Еще и говорят, что пленных добивали, чуть ли не… глупости, конечно.

— Я понял. От партизанщины все воротят нос, им бы гладкий строй да устав. А что по нашему корнету удалось узнать?

— На этой… как ее… гапибавке он.

— На гауптвахте? — поправил я, усмехнувшись про себя тому, как крестьянский язык корежит немецкие военные термины.

— На ней самой. Сидит в бревенчатой избе на краю лагеря, еще с двумя проштрафившимися офицерами. Часовые у дверей строгие. Говорят денщики меж собой, что арестантов и повезут дальше под конвоем. Никто разбираться в их вине пока не будет, генералам не до того. А завтра или послезавтра войско уже должно сниматься с бивуака и выходить форшмаршем в сторону Могилева, — заговорщицки сообщила моя персональная шпионка.

Мне вдруг остро захотелось обнять Аглаю — крепко, как старший брат может обнять младшую сестру за отлично выполненное дело. Но я одернул себя, подумав, что пока не время и этот жест может расцениваться девушкой несколько иначе.

А вместо объятий я замер, пораженный мыслью о том, насколько же дырявая безопасность в нынешнем русском войске. Если простая девица, пусть и бойкая на язык, красивая, но могла прийти к штабу и спокойно, походя, разузнать всю подноготную: когда армия уходит, куда марширует, где содержат арестованных офицеров…

Уверен, что задайся она целью узнать, где сам император Александр Павлович или Багратион любят выходить на вечерний променад «до ветру» в одиночестве… Она бы и это выведала! Для французского шпиона или наемного убийцы, которого теоретически мог бы подослать Наполеон, получить нужную информацию было бы просто плевым делом. Никакой контрразведки. Беда…

— Умница моя. Горжусь такой сестренкой! — всё же не удержался я и, шагнув вперед, коротко, но крепко прижал девушку к себе.

— Вот же дал Бог братца на мою голову! — попыталась иронично усмехнуться она, слегка отстраняясь, но щеки ее предательски вспыхнули в свете костров.

Я перевел взгляд в сторону. Двое гусарских офицеров, включая Давыдова, уже отъезжали от нашего костра, растворяясь в сумраке. Пора было действовать, не оставлять же корнета, путь хоть бы знает, что мы за него. Я тут же решительно направился к Потапычу.

Хотя нет. Чего с ним шептаться по темным углам, если мое предложение должно быть одобрено всем нашим разношерстным солдатским обществом? Мы же, почитай, вольная артель. Никто за нас ответственность