Второй шанс для Лекаря. Том 6 - Алексей Аржанов

зато тепло. Лежачих сто с лишним, и вот с ними начиналась арифметика, от которой любому лекарю захочется выть. Лежачих кладут по двое на подводу, не больше, иначе не доедет.

Подвод у меня было сорок четыре, считая свои, приданые и отбитые у обозных нахальством.

Не хватало одиннадцати.

Я добыл их за два часа — там, где никто не искал. У отходящих полков брошено было столько повозок, что хватило бы на второй обоз. У одних пала лошадь, у других треснула ось, третьи бросили сами, спеша. Я послал возчиков, и они свезли восемь штук, и мы чинили их прямо во дворе, а лошадей я выпросил у того самого артиллерийского поручика, которого пропустил первым по мосту.

Он меня узнал.

— А, мостовой лекарь! — заорал он, увидев меня. — Берите, берите. Мне вчера шесть орудий пришли вовремя, я вам по гроб жизни должен.

К полудню город пустел на глазах.

Полки шли через мост в порядке, и порядок этот был мрачный. По улицам мимо меня тянулись обозы, а у костёла складывали то, чего не могли увезти.

А в костёле лежали раненые.

Снёс их туда знакомый мне полковой лекарь. Было их человек шестьдесят, и оставляли их по всем правилам, в тепле, при двух служителях, с водой и с бумагой к неприятелю.

Я зашёл туда и постоял минуту.

Шестьдесят человек лежали на соломе и глядели на меня. Они уже знали. В армии такие вещи знают раньше приказов, и знают их именно те, кого оставляют.

— Сколько ваших ходячих? — спросил я лекаря.

— Семнадцать.

— Сажайте на мои подводы. Лежачих не возьму, у меня своих сто.

— Не возьмёте, — согласился он. Он не спорил и не просил, он был из тех, кто считает так же, как я.

Семнадцать человек я забрал. Сорок три остались в костёле, и, уезжая, я оглянулся на эти двери и запомнил их.

Мы вышли из Пултуска к четырём часам, последними из тех, кто шёл обозом.

Павел ехал у меня в первой подводе, как Виллие и напророчил, на двойном слое соломы, с ногой в гипсовом жёлобе, привязанной к доске, и первую версту молчал, а на второй начал распоряжаться.

— Возьми левее! Тут колея глубже, тряхнёт на выбоине!

— Павел.

— Что?

— Ты в первой подводе не оттого, что ты капитан, — сказал я. — Ты в первой оттого, что за тобой едут сто лежачих, и ежели ты станешь орать всю дорогу, у меня к ночи от всех сорока четырёх подвод останутся одни щепки.

Он подумал.

— Резонно, — сказал брат. — Ну так ты вели, чтоб левее брали.

Дорога до места, где нам велено было встать, заняла три дня, и все три дня я занимался тем, чему в моём веке учат на курсах эвакуации, а здесь не учили нигде.

Останавливались мы всякий час на четверть часа ради жгутов. Жгут, стоящий дольше положенного, губит конечность вернее пули, а сам раненый об этом не скажет, он спит или беспамятствует, и оттого я обходил подводы сам.

Грелись каждые два часа у костров, которые я высылал разводить вперёд. Тяжёлых снимали с подвод и клали к огню, потому что человек, потерявший кровь, стынет вдвое быстрее здорового.

Кипяток возили с собой в котлах, обёрнутых соломой и рогожей.

И всякий вечер на ночлеге я обходил весь обоз с фонарём, все сорок четыре подводы, и осматривал каждого. Это занимало у меня три часа.

За три дня я потерял девятерых.

По здешним понятиям это чудо.

* * *

Встали мы в местечке, где армия расположилась на зимних квартирах, и простояли там неделю, покуда собирался обоз.

Неделя эта была последней, которую я провёл со своими.

Тиф пришёл, как я и ждал. Он всегда приходит после сражения, потому что людей сгоняют в тесноту, и всё, что до того тлело по ротам, вспыхивает разом. К концу недели в полках лежало больше, чем выбыло под Пултуском.

У нас больные тоже появились. Только первого же горячечного вынесли в отдельную избу за околицей, а служители при нём мыли руки в известковой воде и рубахи вываривали в котле. Из наших не слёг ни один.

— Михайло Алексеевич. — Никитин застал меня над тетрадью, вечером, в четвёртый день. — Я тут посчитал.

— Ну?

— Вы вот всё считаете, и я, дурак, тоже стал. — Он сел на лавку и положил передо мной листок, исписанный его косым почерком. — Глядите. Я взял три полка, что стоят рядом. У первого наш порядок с осени, вы им давали памятку на марше. У второго частью, они варят рубахи, а воду пьют какую придётся. У третьего ничего, они нас послали, когда мы к ним пришли.

Я склонился над его тремя колонками.

В первом полку за неделю слегло, читал я, двадцать два человека, во втором сорок, в третьем сто девять.

Я держал этот листок и молчал дольше, чем следовало.

— Алексей. Ты понимаешь, что ты сделал?

— Посчитал, — сказал Никитин.

— Ты доказал. — Я положил листок на стол и разгладил ладонью. — Это я мог кричать хоть год, и мне отвечали бы, что осень, что всегда так. А теперь у меня три полка рядом, одна погода, один провиант и три числа. Против этого возразить нечем.

Никитин смутился и стал глядеть в сторону.

— Тут ещё Юлиус ходил, спрашивал по-своему. Он у третьего полка выспросил, сколько у них дров. Говорит, у них дров вдвое меньше, потому надо и это записать, а то, говорит, скажут, что мы врём.

Вот тут я понял, что за три месяца мой немец научился не столько лечить, сколько думать. А это было дороже любого приёма.

— Записывайте оба. И дрова, и тесноту, и харчи. Чем больше вы сами укажете на слабые места, тем меньше их укажут нам.

В тот же вечер я позвал обоих и объявил то, что решил ещё в Пултуске.

— Алексей Степаныч. С понедельника ты остаёшься тут за старшего. Лазарет, люди, известь, весь порядок. Бумагу Виллие подписал, она у меня в сумке.

Никитин побледнел так, что я испугался за него всерьёз.

— Михайло Алексеевич… Я ж не потяну.

— Потянешь.

— Но я же только начал! У меня опыта толком нет…

— Ты лекарь, который уже изменил судьбу множества солдат, — сказал я. — И это