Второй шанс для Лекаря. Том 6 - Алексей Аржанов

— Не хочу.

— Тогда слушай. — Я сел напротив него. — Тебе будет страшно первые дней десять. Ты станешь подходить к каждому столу и проверять за всеми, и не станешь спать. Это пройдёт. А потом наступит худшее, и я хочу, чтобы ты о нём знал заранее. К тебе привезут человека, которого ты не спасёшь, и ты станешь думать, что спас бы я. Так вот, Алексей. Не спас бы. Я тоже не всех вынимаю. И ежели ты станешь мерить себя по мне, ты сломаешься к весне.

Никитин молчал, глядя в пол.

— А по чему же мне тогда себя мерить? — пожал плечами он.

— По числам. — Я постучал по его листку. — Только по ним. Они не врут и не жалеют. Гляди свои три колонки и веди четвёртую, свою. И ежели через месяц она станет лучше, чем была при мне, ты мне отпишешь, и я тебе отвечу такое, чего ты от меня ещё не слыхал.

Юлиус, слушавший нас со своего угла, спросил по-французски, что будет, если колонка станет хуже.

— Тогда, Юлиус, вы мне тоже отпишете, и отпишете первым. Плохие числа шлют раньше добрых, это правило.

Немец кивнул и записал в свою книжечку.

А после, оставшись один, я сел над тетрадью и свёл то, ради чего вёл её всю кампанию.

Две колонки.

В левой я выписал, что сталось бы со всем этим по здешнему обыкновению, и выписал не с потолка. Я знал эти числа из своего века. Сколько умирало в наполеоновских кампаниях от ран и сколько от болезней, какая доля раненых не доживала до госпиталя и как на одного убитого в бою приходилось пятеро сгинувших после.

Триста девять человек, принятых мною в Пултуске. По здешнему обыкновению приняли бы не всех, ведь подвод под огонь никто бы не послал, и десятков пять осталось бы в поле на моих глазах. Из принятых треть умерла бы в первые дни. А наутро, при отходе, оставили бы всех, кого не успели вывезти, и тех можно считать умершими.

Я посчитал дважды и получил число, от которого мне сделалось нехорошо.

В правой колонке стояло то, что вышло.

Восемнадцать умерших в Пултуске. Девять в дороге. Шестьдесят с лишним, которых по здешнему порядку бросили бы, едут сейчас в моём обозе. Десятки людей в трёх полках, не слёгшие от горячки, потому что Никитин с Юлиусом всю осень ходили и ругались с фельдфебелями.

Разница вышла такая, что я долго сидел над листом.

Сражение кончилось так, как ему и полагалось кончиться. Беннигсен отошёл, французы объявили победу своей, историки моего века напишут, что победителей при Пултуске не было. В этом я не переменил ни строки и не мог переменить.

А несколько сот человек, которым по всем правилам полагалось умереть в декабре шестого года, будут жить. И без меня этого бы не случилось. Кто-то из них доживёт до двенадцатого года и встретит французов под Смоленском. Кто-то нарожает детей, и дети эти родятся оттого, что некий лекарь заставил четырнадцать человек мыть руки известью и не превращать бойцов в носильщиков.

Никто и никогда этого не сосчитает.

Я закрыл тетрадь и убрал её в сумку, потому что показывать это было некому, а хвастать нечем.

* * *

Прощались мы в понедельник, на рассвете.

С Никитиным простились коротко и скверно — как обычно бывает с теми, с кем прощаться тяжелее всего. Он протянул мне серую тетрадь Штосса, которую я оставлял ему. Потом будто передумал, отдёрнул руку — и всё-таки отдал.

— Вы пишите, — сказал он. — Не как инспектору. Просто пишите.

— Буду.

— И это… — Он помялся. — Матери моей поклонитесь, ежели случится. Я ей отписал, что при мне всё хорошо, а она не поверит. Она вас уважает, вам поверит.

— Съезжу сам.

Юлиус пожал мне руку обеими руками и объявил по-французски, что через год приедет в Петербург смотреть мою больницу и что к тому времени выучится по-русски настолько, что я стану понимать в его речи не только брань.

А с Павлом мы говорили в дороге, в первый же вечер, у костра.

Обоз мой стоял на ночлеге. Павла сняли с подводы и уложили к огню, как всех тяжёлых, и он лежал, глядя в небо, и нога его в белом камне торчала из-под тулупа.

— Ты вот что, — сказал он. — Ты меня послушай, покуда я в силах говорить.

— Слушаю.

— Мне жаль, Михайло. — Он сказал это ровно, глядя вверх. — Мне жаль, что я тебя не знал. Я старший брат, а ты мне до этого декабря был чужой человек, и я даже не могу сказать, чья в том вина. Надо было нам с тобой больше времени проводить.

Я уставился в огонь и подумал то, чего не мог сказать вслух.

Вины его тут не было вовсе. Между нами стоял тот, прежний Михайло, повеса и картёжник, к которому братья не ездили, потому что ездить было незачем. Двадцать пять лет его жизни я донашиваю, как донашивают чужое платье, и долги его плачу до сих пор, и вот сейчас за них расплачивается человек, лежащий у костра с раздробленной ногой.

— И мне жаль, — сказал я. — Только, Павел, мы с тобой не покойники, чтобы жалеть. Давай так. Война кончится. Ты поедешь в Москву к Марье Сергеевне и к детям, а я приеду к вам. Не на день. На месяц.

— На месяц ты не приедешь, — усмехнулся он. — Ты и на три дня не приедешь, я тебя уже понял.

— Тогда ты ко мне. Как встанешь на ноги, попросишься в отпуск и привезёшь всех. И Аннушку привезёшь, я на неё погляжу.

Павел помолчал.

— Уговор, — сказал он. — Только ты, брат, доживи.

— И ты доживи.

— Я-то доживу. Меня лекарь хороший чинил. — Он повернул голову. — Слышишь, Михайло… А нога-то моя останется?

Вот тут я ответил ему так, как отвечаю всем, потому что он был мне брат и потому врать было нельзя вдвойне.

— Останется, ежели не будет гнили. Гниль я увижу в окно первым, и мы с ней станем драться. Хромота будет, кость раздроблена, короче станет на вершок, может, на два. Верхом сядешь. Плясать не будешь.

— А в строй?