Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна

Он слушал секунд десять.

— Хорошо. Жду до конца рабочего дня.

Положил телефон.

— Они отступают, — сказала Света.

— Пока пробуют, — ответил Павел.

Он посмотрел на меня.

— Маша, это может быть связано с Александром Николаевичем?

Я не стала делать вид, что не понимаю.

— Может.

— Он знает про этот проект?

— После встречи с Савельевым мог узнать. Или через общих людей.

Павел кивнул.

Ни злости, ни удивления. Только быстрый расчет.

— Хорошо. Света, поднимите всю переписку с клиникой. Лена, посмотрите, есть ли у нас альтернативы по реабилитации, пусть хуже по условиям. Маша, составьте список участников, которые завязаны именно на эту программу, и отдельно тех, кому перенос критичен.

— Да.

Он добавил:

— И ничего сейчас не пишите Александру Николаевичу.

— Я и не собиралась.

— Говорю не потому, что вы собирались. Просто фиксирую: это рабочая проблема фонда. Не семейный спор.

Я кивнула.

Но внутри все равно стало холодно.

Потому что рабочая проблема фонда началась в тот день, когда мой муж решил, что моя работа — тоже его территория.

К обеду стало ясно: клиника действительно тормозит проект. Официального письма не прислали, но на звонки отвечали уклончиво. Один из врачей, с которым я успела познакомиться на встрече, написал Свете личное сообщение: «Не понимаю, что происходит. Сверху сказали притормозить. Мне неудобно».

Лена распечатала сообщение и положила на стол Павлу.

— Вот вам и сверху.

Павел прочитал.

— Пока это не доказательство.

— Зато прекрасный запах дыма.

— Согласен.

Я сидела за столом и составляла список семей, которым перенос ударит сильнее всего. Семь человек. Семь реальных людей, не строки в чужой игре. Мужчина после операции, которому уже согласовали курс. Женщина с больной спиной, жена погибшего офицера. Двое подростков, которым нужна была психологическая и физическая реабилитация после аварии.

Я записывала фамилии и чувствовала, как злость поднимается медленно, без истерики.

Александр мог злиться на меня.

Мог писать, приходить, давить через знакомых.

Но если он тронул проект, где ждали помощи люди, которые вообще не знали ни Машу Жданову, ни Виолетту Дрозд, ни его обиду, — это было уже не про брак.

Это было про власть.

В два часа пришло сообщение от Дмитрия Мокеева.

«Мария, Александр Николаевич через своего представителя отказался предоставить доступ к сейфу и части финансовых документов. Формулировка: документы не относятся к совместному имуществу. Готовим ходатайство. Также мне позвонил человек, представившийся его знакомым, и настойчиво рекомендовал “не раскручивать дело”.»

Я перечитала сообщение.

Потом встала и вышла в коридор.

Не хотела, чтобы Лена видела мое лицо.

Олеся сидела в комнате волонтеров. Перед ней была кружка чая и стопка старых фломастеров. Она помогала какой-то девочке лет шести рисовать кошку. Девочка упрямо красила кошку зеленым.

— Зеленая кошка? — спросила Олеся.

— Она заболела.

— Тогда надо ей шарф.

— Розовый.

— Конечно.

Я остановилась у двери.

Олеся подняла глаза и сразу поняла, что что-то не так.

— Мам?

— Все нормально. Рабочее.

Она посмотрела так, будто уже не верила слову «нормально» ни от меня, ни от отца.

Я вернулась к себе и написала Мокееву:

«Похоже, давление пошло и на фонд. Клиника приостанавливает проект без ясной причины после встречи Александра с Савельевым. Прямых доказательств нет.»

Ответ пришел быстро:

«Фиксируйте даты, названия, контакты, все сообщения. Пока не связывать напрямую с разводом в письменной форме. Только факты.»

Факты.

Я открыла новый документ и начала писать.

Дата.

Клиника.

Кто звонил.

Какая формулировка.

Кого затрагивает.

Что есть в переписке.

Когда я закончила, руки уже не дрожали.

В половине четвертого в фонд пришел Никита Пономарев.

Света позвонила мне с ресепшена:

— Маша, тут к вам Никита. Говорит, от Александра Николаевича, но по личному вопросу. Пускать?

Я посмотрела на Павла. Он как раз стоял у моего стола, проверял список по клинике.

— Решать вам, — сказал он.

— Пусть пройдет в переговорную. Дверь открыта.

— Хорошо.

Никита выглядел хуже, чем в последний раз. Бледный, с темными кругами под глазами, в пальто, которое он не успел толком расстегнуть. В руках держал тонкий конверт.

— Мария Сергеевна, добрый день.

— Добрый день, Никита.

Павел остался в коридоре, на виду, но не вошел. Никита заметил его и напрягся.

— Я не надолго.

— Слушаю.

Он протянул конверт.

— Александр Николаевич просил передать.

— Что это?

— Деньги.

Я не взяла.

— На что?

Никита сглотнул.

— Он сказал... на расходы. И чтобы вы не позорились просьбами у чужих людей.

Последнюю фразу он произнес тише. Стыдно было ему, не Александру.

Я смотрела на конверт.

Не из-за денег.

Деньги мне были нужны. Очень. В холодильнике лежали яйца, половина курицы, творог и вчерашний рис. Зарплата еще не пришла. Коммуналка висела над головой. Я считала каждую покупку.

Но этот конверт был не помощью.

Это была веревка.

Мягкая, дорогая, аккуратно сложенная.

— Никита, верните Александру Николаевичу.

Он будто ожидал, но все равно поморщился.

— Мария Сергеевна, может, вы просто...

— Нет.

— Он будет злиться.

— Это не новость.

Никита опустил конверт.

— Простите.

Я устала слышать от него это слово.

— За что теперь?

Он молчал.

Я посмотрела внимательнее.

— Никита, он прислал вас только с деньгами?

Никита сжал конверт так, что бумага смялась.

— Нет.

— Что еще?

Он посмотрел в сторону коридора. Павел стоял у окна, разговаривал с кем-то по телефону, но явно видел нас.

— Александр Николаевич просил узнать, какие документы готовит Мокеев. И... — Никита запнулся. — И кто из партнеров фонда сейчас общается с Павлом Андреевичем по реабилитационному проекту.

Я медленно села.

Вот оно.

Не догадка.

Не запах дыма.

Конкретное поручение.

— Он так и сказал?

— Не совсем.

— А как?

Никита закрыл глаза на секунду.

— Сказал: «Поговори с Машей. Она сейчас злится, но тебе доверяет. Узнай, чем они там собираются отвечать по клинике. И что Мокеев нарыл по документам». Примерно так.

Внутри стало тихо.

Очень.

Я не испугалась. Не сразу.

Сначала пришло странное облегчение: я не придумала. Не накрутила. Александр действительно давит. Не в ярости, не с криком, не кулаком по двери. Холодно. Практично. Через людей.

— Почему вы мне это говорите? — спросила я.

Никита открыл глаза.

— Потому что я больше не хочу.

— Чего?

— Делать вид, что это нормальная работа.

Он сел напротив без приглашения, будто ноги не держали.

— Я видел многое, Мария Сергеевна. Не только сейчас. И раньше. Звонки Виолетты, когда Александр Николаевич говорил, что едет по служебным вопросам. Как она приезжала в дом, когда вас не было. Не каждый день, нет. Но часто. Видел, как после вашего ухода он сначала приказал убрать часть ваших вещей из гостиной, потом сам вернул плед. Видел, как он злится на Бондарева не потому, что тот что-то сделал, а потому что рядом с ним вы говорите иначе.

Я молчала.

Каждая фраза ложилась на уже известное место. Не открывала новую рану, а подтверждала форму старой.

— Но это все личное, — сказал Никита. — Я не лез. Не имел права. А сегодня он велел узнать про клинику. И я понял, что это уже не про вас двоих. Там же люди ждут