Переводчица для Босса - Никки Зима

вверх и извлекает из рюкзака банку пива «Балтика», — вот возьмите. Это алаверды, бабушке очень понравилось то шампанское с Вдовой Клико, и она наказала обязательно купить вам какой-нибудь алкоголь в ответ. Я не успел зайти в магазин, поэтому купил по дороге пиво.

Мирон принимает банку с таким уважением, будто ему вручили не пиво, а ключи от небесных врат.

— Спасибо, я тронут. Очень люблю «Балтику». Но это мы вам должны. Как я могу вас отблагодарить?

— Пустяки, я с друзей своей бабушки…

Тут он запинается, увидав мой насмешливый взгляд.

— И со своих друзей денег не беру.

— Лёша, вы не хотите поработать у нас сисадмином?

Алексей задумывается.

— Называйте любую зарплату.

— Мммм… Сисадмином и никаких мусорных полигонов?

— Никаких мусорных полигонов, — подтверждает Мирон.

— Я подумаю… Пожалуй, мне эта идея нравится, допишу диссертацию, а потом приду к вам, если место будет вакантным.

— Место вакантно для вас всегда, — отвечает Мирон.

Мы слышим звук сообщения банковского приложения. Алексей лезет в свой смартфон и хмурится.

— Кто-то ошибся и прислал мне крупную сумму… Ни хрена себе! Три мои зарплаты! Эх… Надо отправить обратно.

Я смотрю на Сухорукова, тот хитро улыбается, но молчит.

— Мирон, скажи Алексею! — настаиваю я.

— Алексей, мне было очень приятно увидеться. Это не ошибка, примите, пожалуйста, нашу скромную благодарность. Вы можете на всякий случай задержаться ещё на часик, два?

Мирон протягивает ему стакан с кофе.

Алексей принимает. Отпивает и кивает.

* * *

Через час мы сидим в переговорной — я, Мирон и Алексей, который скромно ковыряется в своём ноутбуке в углу.

На большом экране на стене — на паузе та самая запись, где Регина творит своё чёрное дело на рабочем месте Алины.

Дверь открывается. Входят Регина и Кирилл. Они улыбаются, такие самодовольные и надменные.

Но их улыбки медленно сползают с лиц, когда они видят наши серьёзные лица и горящий экран.

— Мирон, что за спектакль? — фыркает Кирилл, но в его голосе уже слышна тревога.

Мирон молча включает запись. Мы смотрим, как Регина подменяет документы. Её лицо становится землистым. Кирилл отводит взгляд.

— Алексей, а теперь второе видео из кабинета Регины.

Наши недоброжелатели в шоке.

Тем временем Алексей сообщает:

— Я тут ещё одно очень интересное видео нашёл…

— Нет! — Кирилл и Регина кричат одновременно так громко, что я даже боюсь представить, что там заснято.

— У вас есть выбор, — голос Мирона холоден, как сталь, — плохой: ты, Кирилл, прямо сейчас звонишь Бессребреникову и сообщаешь, что попал в гавно, не знаешь, что делать, твои делишки и предательство раскрыты. Говоришь ему, что я восстановил записи. У меня все доказательства срыва сделки. И очень плохой: менты, суды, уголовка.

— Допустим, я соглашусь позвонить, что потом?

Кирилл понимает, что его приперли к стенке.

— Выходишь из состава учредителей и катишься на все четыре стороны. Только звонок должен идти по громкой связи.

Кирилл колеблется секунду, потом с проклятиями хватает телефон. Он звонит. Включает громкую связь.

— Ваня, всё пропало, — сипит он в трубку, — Сухоруков всё знает. Корейцам лучше сказать, что сделка сорвалась. Я не знаю, как вывернуться.

Он излагает все детали.

Голос Бессребреникова раздаётся громко и ясно, полный презрения:

— Кирилл, ты всегда был тряпкой! Ты должен замести следы! А корейцы... пусть идут к чёрту! Зачем им звонить? Они тупоголовые идиоты, подпишут всё что угодно. Их интересует только прибыль!

В этот момент Мирон поворачивает свой ноутбук. На экране — лица президента и вице-президента корейской компании.

Господин Ким и господин Пак Чжон Хо всё слышат. Я печатаю синхронный перевод, и их лица каменеют.

Регина смотрит на это, и я вижу, как в её глазах гаснет последняя надежда.

Она всё поняла. Она молча берёт листок бумаги, пишет заявление об увольнении и протягивает его Мирону.

Потом она поворачивается ко мне. Её взгляд уже без злобы, только усталость.

— Ты победила, Каренина. Поздравляю. Желаю счастья в личной жизни.

И она уходит, не оглядываясь.

Кирилл смотрит ей вслед, пытаясь понять, что происходит и где они прокололись.

Потом он видит лица корейцев на экране — холодные, гневные. Он бледнеет, как полотно, и медленно опускается на стул, понимая, что проиграл всё.

А Мирон смотрит на меня, и в его глазах — не триумф, а тихая, светлая гордость. За меня. За нас.

Он оборачивается к Кириллу:

— Извинись…

— Простите меня, Лада, я не хотел…

— А теперь пшёл вон!

Кирилл сгорбленный направляется к выходу.

Алексей провожает его взглядом.

— Жаль, что мы не в Мексике или Колумбии…, — и делает характерный жест, будто держит в одной руке мачете, отрубая на другой пальцы.

Мирон улыбается.

— Думаю, что хорошо, что мы не в Колумбии.

Я с ним полностью согласна.

* * *

Просыпаюсь от того, что меня будто кто-то выключил и снова включил. В голове — лёгкая каша из вчерашнего шампанского, танцев под звёздами и смеха Лады. Протягиваю руку… и не нахожу её. Пространство рядом холодное и пустое.

Открываю один глаз. Шикарный президентский номер в отеле на берегу моря. Широкие окна, за которыми плещется бирюзовое море, белоснежные простыни… и нигде нет моей жены.

Сердце на секунду замирает. Неужели мне всё это приснилось? Неужели я всё ещё в Дрыщенске в сарае, и это просто галлюцинация от переедания маминых пирогов?

Ну вообще-то нет. Мы в свадебном путешествии после грандиозной свадьбы, которую закатили на всю Москву.

Срываюсь с кровати, на ходу натягивая штаны. Выбегаю в гостиную. Тишина. Только где-то за окном кричат чайки. Иду на кухню… и останавливаюсь на пороге.

На столе стоят две дымящиеся чашки с кофе. Рядом — тарелка с круассанами.

И откуда-то доносится лёгкое насвистывание. Знакомое. То самое, которое Лада издавала, когда в сотый раз переводила тот злополучный контракт.

И тут она появляется в дверях. В белом пушистом халате, с полотенцем на голове, закрученным в замысловатый тюрбан.

На лице — улыбка до ушей. А на пальце… Боже мой, на её пальце сверкает то самое кольцо с «созвездием», которое я ей подарил в день свадьбы. Оно такое огромное, что, кажется, отражается в каждой капле воды на её коже.

— Доброе утро, муж, — говорит она, и её голос звенит, как колокольчик, — кофе остывает.

Я не могу вымолвить ни слова. Просто стою и смотрю на неё, на эту картину абсолютного счастья, которое, кажется, вот-вот разорвёт меня изнутри.

И тут она протягивает руку. В её пальцах — маленькая пластиковая палочка.

Я смотрю на неё, не понимая. Мой мозг, обычно такой быстрый и сообразительный,