Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

что его призовут к ответу за то, что он сделал, он не почувствует ничего, кроме того, что его предали. Но если в шоке катастрофы он действительно осознает, что на самом деле он был не только функционером, но и убийцей, то выходом для него будет не бунт, а самоубийство – точно так же, как многие уже выбрали путь самоубийства в Германии, где волны самоубийств идут одна за другой. И от этого никому из нас пользы тоже не будет.

IV

На протяжении многих лет мы встречали немцев, которые заявляют, что им стыдно быть немцами. И у меня часто возникал соблазн ответить, что мне стыдно быть человеком. Этот глубокий стыд, который многие люди самых разных национальностей испытывают сегодня, – единственное, что осталось от нашего чувства международной солидарности; и подходящее политическое выражение для него пока не найдено. Из-за своей зачарованности наших отцов человечеством национальный вопрос легкомысленно был забыт; гораздо хуже, что они даже не представляли себе, насколько ужасна идея человечества и иудеохристианская вера в единое происхождение человеческого рода. Не слишком приятно, даже избавившись от иллюзий о «благородном дикаре», открыть, что люди способны быть каннибалами. С тех пор народы лучше узнали друг друга и больше узнали о способности человека ко злу. В результате они все больше и больше испытывали отвращение к идее человечества и становились более восприимчивыми к расовым доктринам, которые отрицают саму возможность общности людей. Они инстинктивно чувствовали, что идея единого человечества в религиозной или гуманистической форме содержит обязательство общей ответственности, которую они не желают на себя брать. Идея человечества, очищенная от всякой сентиментальности, имеет очень серьезные последствия, требуя, чтобы в том или ином виде люди взяли на себя ответственность за все преступления, совершенные людьми, и чтобы все народы разделяли бремя зла, совершенного всеми остальными. Чувство стыда за то, что ты человек, глубоко индивидуально и по-прежнему остается неполитическим выражением этой идеи.

С политической точки зрения идея человеческой общности, не исключая ни один народ и не вменяя монополию вины ни одному, служит единственной гарантией, что какие-то «высшие расы» не почувствуют себя обязанными следовать «естественному закону» права сильных и истребить «низшие расы, недостойные выживания»; поэтому в конце «империалистической эпохи» мы окажемся в ситуации, когда нацисты покажутся грубыми предвестниками политических методов будущего. Следовать неимпериалистической политике и отстаивать нерасистскую веру с каждым днем становится все труднее, потому что с каждым днем становится все яснее, насколько велико для человека это бремя человеческого единства.

Возможно, те евреи, предкам которых мы обязаны первой концепцией идеи человеческой общности, кое-что знали об этом бремени, когда каждый год они говорили «Отец наш, владыка наш, мы согрешили перед Тобой», принимая на себя не только грехи своей собственной общины, но и вообще все человеческие проступки. Тех, кто сегодня готов идти по этому пути, не устраивает лицемерное признание «Слава Богу, я не такой», делаемое в ужасе от того, на что оказался способен немецкий национальный характер. Скорее всего, испытывая страх и трепет, они, наконец, осознали, на что человек способен, и это действительно служит предпосылкой любого современного политического мышления. Такие люди не подойдут на роль исполнителей возмездия. Но одно можно сказать наверняка: на них и только на них, тех, кто испытывает подлинный страх неизбежной вины рода человеческого, можно положиться, когда дело доходит до бесстрашной, бескомпромиссной и повсеместной борьбы против неисчислимого зла, которое способны причинить люди.

Кошмар и бегство[137]

Среди последних публикаций немногим удалось подойти так близко к опыту современного человека. Всякий, кто хочет составить представление о послевоенном, постфашистском состоянии ума европейских интеллектуалов, обязательно должен прочесть «Долю дьявола» – тщательно, терпеливо и (не сочтите за оскорбление) снисходительно. Недостатки автора и книги очевидны и бросаются в глаза. Они путают читателя, как они запутали автора. Но дело в том, что эта путаница является прямым результатом опыта, свидетелем которого был автор и от которого он не пытается сбежать. Такой опыт и путаница будут общими для всех, кто выжил и отказался вернуться в обманчивую безопасность тех «ключей к истории», которые претендовали на объяснение всего, всех направлений и тенденций, и которые на самом деле не могут объяснить ни одного реального события. Ружмон говорит о «кошмаре реальности», перед которым наше интеллектуальное оружие потерпело жалкое поражение; и если он путается, то это потому, что, отчаянно пытаясь избежать прямого столкновения с этим кошмаром в духовной наготе, он достает из великого и прекрасного арсенала проверенных временем фигур и образов все, что, как кажется, соответствует новым потрясениям, расшатывающим старые основания, или объясняет их.

Реальность такова, что «фашисты – это такие же люди, как мы»; кошмар в том, что они показали и даже со всей очевидностью доказали, на что человек способен. Другими словами, проблема зла будет фундаментальным вопросом послевоенной интеллектуальной жизни в Европе, подобно тому как смерть стала фундаментальной проблемой после Первой мировой войны. Ружмон знает, что приписывание всех зол и зла как такового какому-либо общественному порядку или обществу как таковому – это «бегство от реальности». Но вместо того, чтобы рассмотреть подлинную способность человека ко злу и проанализировать природу человека, он бежит от реальности и пишет о природе Дьявола, тем самым, несмотря на всю диалектику, избегая ответственности человека за его поступки.

Впрочем, бегство от реальности – это не бегство в теологию, как свидетельствует название и многочисленные цитаты из Библии. Это бегство в литературу, а иногда и очень плохую литературу. И это не только небольшие притчи, в которых автор подражает Ницше в худших его проявлениях, вроде «Женщина бьет мужчину», или эссе о поведении современного человека, которые представляют собой не слишком выдающиеся подражания Честертону. Это и фразы, вроде «я люблю писать только опасные книги», которые в своем ребяческом тщеславии не позволяют читателю воспринимать всю книгу всерьез.

Более серьезной, чем незрелость (Ружмон принадлежит к поколению, которое выросло между двумя войнами, у которого никогда не было достаточно возможностей, чтобы созреть, и поэтому эти люди имеют неотъемлемое право на незрелость), является исходная путаница всего подхода. В нем способность человека ко злу и проблема зла как такового отождествляется со «злом нашего времени» в самом общем определении. В результате Дьявол служит просто общим знаменателем. Хотя его существование доказывается красивым трюком честертоновской логики («Приверженцы бабушкиных сказок – те, кто говорят „Я не могу поверить в господина с красными рожками и длинным хвостом“, – отказываются верить в Дьявола из-за того представления о нем, которое они почерпнули из этих сказок»), он представляет собой