История римских императоров от Августа до Константина. Том 1. Август - Жан-Батист Кревье

желчи. Если он обвинял, то движущей силой был не праведный гнев, а удовольствие от причинения вреда. «Великие боги! – восклицал он в своей речи против Аспренаса, – я живу и радуюсь жизни, ибо вижу Аспренаса обвиняемым!» [19] Эти слова Квинтилиан справедливо осуждает как признак злобного нрава, способного совершенно отвратить судей. Дурное сердце, извращенный ум – он заслужил того, чтобы стать первым, кто исказил благородную простоту латинского красноречия, введя в моду дурной вкус.

Август долго терпел наглость этого декламатора, чья низость происхождения равнялась дерзости языка и который в некоторых случаях не щадил даже его самого. Когда ему советовали наказать Кассия, он отвечал, что в городе, полном пороков, свобода сатиры – неизбежное зло. Но Кассий, ободренный безнаказанностью, довел свою злоречивость до крайности, и Август счел необходимым положить этому конец. Он объявил, что авторы клеветнических сочинений подлежат наказанию по закону об оскорблении величества – древнему закону, который до того времени применялся лишь к действиям, наносящим вред государству, таким как мятежи, измена родине или поражения республики по вине полководцев. Включив в него оскорбительные сочинения и речи, Август поступил правильно, но это стало источником несправедливости и тиранической жестокости при его преемниках. Кассий, обвиненный на основании этого закона, был судим всем сенатом, который после торжественной клятвы вершить правосудие приговорил его к ссылке на остров Крит.

Склонность к сатире – порок, от которого невозможно излечиться. Кассий в изгнании продолжал упражняться в опасном таланте, который его туда и привел, и мы увидим при Тиберии, как такое поведение усугубило его несчастье.

Не знаю, стоит ли хвалить или порицать Августа за ужесточение условий для изгнанников. Кажется, при республике те, кому было запрещено пользоваться огнем и водой, могли свободно удалиться куда угодно. Август уже ввел правило часто привязывать их к определенному месту. Но, узнав, что многие изгнанники легко переносят наказание – либо самовольно покидая назначенное место жительства, либо предаваясь роскоши и удовольствиям, – он постановил, что впредь те, кому запрещены огонь и вода, будут отправляться на острова не менее чем в пятидесяти милях от материка [20], а число рабов или вольноотпущенников, которых мог иметь изгнанник, ограничивалось двадцатью, равно как и размер имущества – пятьюстами тысячами сестерциев.

Очень мудрым и полезным для провинций стало установление Августа относительно похвал, которые наместники вынуждали подвластные им народы им воздавать. Часто, после того как они грабили провинциалов, те либо под угрозой новых притеснений выносили декреты с одобрением и благодарностью, либо наместники заслуживали их попустительством. Эти благоприятные отзывы служили виновным защитой против возможных обвинений в Риме. Август, заботившийся как о благополучии подданных, так и о чести империи, решил положить конец мошенничеству, которое поощряло несправедливость и прикрывало ее, делая власть либо ненавистной, либо презренной. Поэтому он запретил городам и народам провинций издавать какие-либо акты или декреты в пользу римских магистратов – ни во время их управления, ни в течение шестидесяти дней после его окончания.

Среди множества злоупотреблений, которые Август пытался искоренить, было одно, перед которым он счел нужным уступить. Он запретил римским всадникам сражаться как гладиаторы. Но страсть к этим жалким поединкам была такова, что позор, налагаемый законом, презирали. Тогда Август предпочел отменить запрет, полагая, что кровавая смерть некоторых окажется более действенной, чем страх бесчестья. Он ошибся. Давать пороку волю – плохой способ с ним бороться. Наплыв зрителей, привлеченных знатными именами, авторитет магистратов, устраивавших игры, и согласие императора – все это лишь усугубило и увековечило зло. Впоследствии мы увидим, как при следующих императорах не только всадники, но и сенаторы и даже женщины будут презирать стыд и опасность, связанные с этими позорными и бесчеловечными боями.

Вот что оставило нам наиболее памятного гражданское правление Августа, в то время как Тиберий был занят ведением Паннонской и Германской войн.

764 год от основания Рима имел консулами Планка и Силия.

Л. Мунаций Планк. – Г. Силий. 764 г. от Р.Х. – 13 г. н.э.

В их консульство Август вновь продлил себе имперскую власть на десять лет, срок предыдущего продления которой истекал в конце этого года. Точно так же он продлил трибунскую власть Тиберия, во всем обращаясь с ним как с назначенным преемником. В предыдущем году, рекомендуя сенату Германика, он рекомендовал сам сенат Тиберию как будущему главе империи. Он давал ему первенство перед консулами везде – и в сенате, и в тайном совете. Он разделил с ним обязанности цензора, и вместе они завершили перепись римского народа, который насчитывал четыре миллиона сто тридцать тысяч граждан.

Друз, сын Тиберия, также был удостоен почестей Августом. Он стал квестором в 762 году от основания Рима, на пять лет раньше возраста, установленного законом. В этом же 764 году он был назначен консулом, чтобы вступить в должность через три года, минуя промежуточные ступени эдилитета и претуры. Германик пользовался теми же привилегиями. Так Август, осыпая почестями Тиберия, укреплял права и власть того, кого предназначал себе в преемники. Он действовал вовремя: ибо умер в следующем году, когда консулами были двое его родственников – Помпей и Апулей.

Секс. Помпей. – Секс. Апулей. 765 г. от Р.Х. – 14 г. н.э.

Преклонный возраст Августа и упадок его сил уже несколько лет заставляли римлян задумываться. И их мнения разделились. Одни питались несбыточной надеждой на восстановление республиканской свободы. Некоторые боялись гражданской войны, другие – желали ее. Большинство же размышляло о характере грядущих правителей.

Агриппа Постум, первым приходящий на ум как ближайший родственник императора (поскольку он был его внуком), обладал свирепой отвагой, усугубленной позором изгнания, но не имел ни возраста, ни опыта, необходимых для управления. Тиберий же находился в расцвете лет – ему было за пятьдесят, и он доказал свои способности на войне. Однако в нем опасались наследственной гордости и жестокости рода Клавдиев, и говорили, что, несмотря на все усилия скрыть это, в нем часто прорывались признаки свирепости. Добавляли, что он с детства воспитывался в императорском доме, что с юности консульства и триумфы почти опережали его желания. Что даже в годы, проведенные на Родосе, скрывая изгнание под видом добровольного удаления, он в мрачных мыслях своих лелеял лишь месть, лицемерие и тайные пороки. Не забывали ни Ливию, ни Германика с Друзом. Деспотичная надменность матери, говорили они, соединится с пороками сына, чтобы обрушить на нас все беды рабства. Нам придется стать рабами женщины и вдобавок двух честолюбивых юнцов, которые объединятся, чтобы раздавить республику, пока не растерзают ее в междоусобице.

Между тем здоровье Августа ухудшалось, и некоторые подозревали, что в этом была вина его супруги – как будто старик на семьдесят шестом году жизни, от природы слабого сложения, нуждался в яде, чтобы умереть. Дион рассказывает, но лишь как слух, что Ливия, зная о любви Августа к инжиру, отравила несколько плодов на дереве, а сама, собирая и съедая здоровые, поднесла императору зараженные.

Поскольку ни одно преступление не совершается без причины, Ливии приписывают мотив: будто бы она опасалась за преемственность Тиберия. Правда, весьма авторитетные авторы утверждают, что в последние дни Август вновь проникся нежностью к внуку Агриппе – юному принцу, не отличавшемуся приятным нравом, но в целом не уличенному ни в каких преступлениях; что он открылся Фабию Максиму и жаловался ему на необходимость сделать наследником сына своей жены, тогда как у него был наследник по крови. Однако правдоподобность этого рассказа вызывает сомнения из-за одной маловероятной детали. Тацит и Дион пишут, что Август отправился с Фабием на остров Планазию, где в изгнании жил его несчастный внук; что они растрогались друг другом, пролили много слез, и потому сторонники Агриппы надеялись, что он вернется во дворец деда. Признаюсь, это путешествие кажется мне выдумкой. Кто поверит, что Август мог