Колхоз имени будущего 1: Механизатор широкого профиля - Арсений Громов

— Игнат Матвеич, они через три месяца уедут. Мне их надо всему научить.

— Всему не научишь. Ты одному научи так, чтоб намертво. Он с этим одним и приедет в свой колхоз, и оттуда уже дальше сам.

Я подумал и сделал, как он сказал.

Ваньке — головки блока. Одному ему, все головки за зиму, ничего больше. Севке — масляные насосы и пусковые. Третьему, Мите, — притирку на новом стенде. Валентине — дефектовку и ведомости, потому что она одна из четверых писала разборчиво.

Двадцать вторая машина показала, чего стоит новый порядок, и показала на двенадцатый день.

Пригнали её пятого. Разобрали за полсмены, и узлы разошлись по местам: коробка к Плахину, поршневая к Лунёву, головки к Ваньке.

А в головке нашлась трещина.

Нашёл её Ванька: к тому дню он перебрал их уже девять и знал, как выглядит правильная. Он позвал меня, и я посмотрел, и трещина была волосяная, между сёдлами, из тех, которые видит только человек, каждый день смотрящий на одно и то же.

— Головка в брак, — сказал я. — Ставим с двадцать девятой, у неё мотор всё равно под замену.

— Дык двадцать девятая ещё и не приходила, её только к Новому году пригонят.

— Не пришла — значит, придёт четвёртого января. Двадцать вторую собираем без головки и ставим в угол.

Вмешалась Валентина.

— Егор Кузьмич. У нас в ведомости за десятое стоит головка с восемнадцатой. Её Иван перебрал и признал годной, а восемнадцатая по графику идёт в феврале.

Я посмотрел ведомость.

Головка с восемнадцатой машины лежала на стеллаже готовая уже вторые сутки, и никто про неё не помнил, кроме листа бумаги и девчонки, которая этот лист вела.

Двадцать вторую собрали шестнадцатого. Обкатывали в тот же день, на морозе, во дворе, и Тюрин сидел в кабине, а мы стояли вокруг, восемь человек, и слушали.

Она пошла ровно.

Вот про это место я и говорю, когда говорю, что зимний ремонт — лучшая пора года. Восемь человек стоят на морозе в темноте и слушают, как работает мотор, собранный из трёх разных машин по бумажке, которую ведёт восемнадцатилетняя девчонка.

Ванька Сорокин к концу декабря снимал и ставил головку быстрее меня.

А Тюрин в тот вечер, когда обкатывали двадцать вторую, вылез из кабины и постоял, держась за гусеницу.

— Игнат Матвеич. Ты чего?

— Ничего. Постою, отдышусь, и пойдём.

Он отдышался и пошёл, и я за ним не пошёл и ни о чём его не спросил.

Тут я обязан сказать точно, потому что врать себе в этом месте было бы совсем уж скверно. Я в тот вечер не то чтобы не заметил. Я заметил — и отложил. У человека пятьдесят восемь лет, хромая нога и ранение сорок четвёртого года, на дворе минус восемнадцать, и он только что полчаса просидел в неотапливаемой кабине.

Я подумал именно это и подумал совершенно правильно, и на этом успокоился.

За зиму он садился при мне на верстак ещё раз шесть.

Скажу одну вещь без всякой ложной скромности, потому что дальше в этой книге хвалить себя будет не за что.

За те три недели декабря я впервые в этой жизни делал то, что умею по-настоящему.

Не чинил машину. Не выбивал бумагу, не спорил с уполномоченным, не считал чужие часы по ночам. Я строил производство: ставил поток, разводил операции, учил людей и смотрел, как система, которую ты придумал, начинает работать без тебя.

Это, товарищи, лучшее чувство, которое мне доводилось испытывать, и в тот декабрь я испытывал его каждый день с восьми утра до одиннадцати вечера.

К двадцатому декабря мастерская сдала одиннадцать тракторов.

В прошлом году к тому же числу было сдано четыре.

Гречко пришёл, посмотрел, прошёл по местам, постоял у стенда, где Митя выдавал свои двадцать штук за смену, и не сказал ничего, кроме того, что в среду приедут из области.

Теперь про цену, потому что глава без неё была бы враньём.

Дома я в тот декабрь бывал два раза в неделю, и то ночевать.

Спину я сорвал восемнадцатого, поднимая вдвоём с Мишкой коробку, которую надо было поднимать втроём и с талью. Ничего в ней хитрого нет: подняли, понесли, я на повороте оступился и принял на себя лишнее. Отпустило через месяц, и с той поры в сырую погоду она у меня ноет по нынешний день, и я, честно говоря, привык к этому раньше, чем перестал удивляться.

Мишка в тот вечер здорово испугался и хотел вести меня к фельдшеру, а я не пошёл, потому что до фельдшера четырнадцать вёрст, а я в тот момент считал, что четырнадцать вёрст — это далеко и глупо.

Про эти четырнадцать вёрст мне ещё предстояло подумать отдельно, и подумать через десять дней.

А хуже спины было другое.

Нюрка перестала со мной разговаривать.

Не поссорились, не кричали, ничего такого. Просто с конца ноября она отвечала мне «да», «нет» и «не знаю», и всё это ровным вежливым голосом, каким разговаривают с человеком из района.

Мать сказала: не обращай внимания, возраст.

Возраст был ни при чём, и я это понимал прекрасно.

Седьмого ноября, в Осташине, я обещал зайти в роно и спросить, с какого класса берут в медицинское. И не зашёл — ни седьмого, ни в следующий приезд, ни через месяц, потому что в тот приезд был Ярцев, а в следующий — комиссия, а потом декабрь, поток и одиннадцать тракторов.

Она не напоминала мне об этом ни разу.

Четырнадцать лет, круглые пятёрки, восьмой класс, за который платят полтораста в год, и брат, который в ноябре сказал «зайду и спрошу» и за полтора месяца так и не сходил.

Я, между прочим, за тот декабрь ни разу не подумал про это днём. Только ночью, минуты по три, перед тем как заснуть.

* * *

А ещё в тот декабрь мне первый раз приснилась моя мастерская.

Не эта. Та.

Бетонный пол, лампы дневного света под потолком, компрессор, стеллаж с ключами, и на подъёмнике — машина, которую я знаю до последнего болта.

Я во сне точно знал, что надо делать: подойти, открыть, поставить и запустить. Я подходил, открывал и ставил, и она не запускалась.

Я проверял всё по порядку,