Колхоз имени будущего 1: Механизатор широкого профиля - Арсений Громов

Одиннадцать собранных машин в мастерской к тому дню действительно было.

Мастерская — в Осташине.

То есть в той самой точке, куда нам надо было попасть.

Чтобы привезти оттуда трактор, требовалось сначала туда доехать, и доехать в метель, и это заняло бы то же самое время, что и вся дорога с больным. Я это сообразил в первые полминуты и по сей день считаю, что сообразил правильно.

Мишка предложил бежать за трактором пешком.

Я запретил.

Четырнадцать вёрст, ночь, метель, парню двадцать четыре года, и в лучшем случае он добежал бы к утру и лёг. Я запретил и запретил жёстко, и он послушался, а прав я был или нет — не знаю по сей день.

Оставались лошадь и сани.

Метель зашла двадцать восьмого около семи вечера, с северо-запада, и к полуночи стало ясно, что это надолго.

Запрягли Серка, мерина девяти лет, лучшего в колхозе.

В сани постелили солому, поверх — тулуп, поверх — два одеяла. Тюрина несли вчетвером и несли осторожно, и он один раз застонал, и это был единственный звук, который он издал за все сборы.

Ехали трое: я, Мишка и Раиса Тимофеевна.

Выехали в час десять ночи.

* * *

Первая верста прошла хорошо.

Улица, дома, затишье. Серко шёл ровно.

За околицей начался прогон, и на прогоне ветер ударил в правую скулу и уже не отпускал до конца.

Вторая верста. Снег по колено коню.

Третья. Мишка слез и пошёл рядом, ведя Серка под уздцы.

Дорога тут идёт по открытому, вдоль оврага. Летом её видно за версту. В метель её нет вовсе. Едешь по памяти и по вешкам, а вешки поставлены в ноябре и половину их снесло.

Четвёртая верста. Первый занос.

Занос — это не сугроб. Это гряда поперёк дороги, плотная, слежавшаяся под ветром, и лошадь в неё идёт грудью и встаёт.

Копали руками и одной лопатой.

Лопата была одна. Вторую я не взял, потому что в час ночи в чужой избе, при восьми бабах и умирающем человеке, в голову приходит не то, что нужно, а то, что первым попалось под руку.

Позже я много раз проверял это правило на себе и всякий раз убеждался, что оно верное: в спешке человек хватает то, что ближе, и почти никогда то, что нужно.

Копали двадцать минут. Прошли шагов пятнадцать. Серко провалился по грудь и рванул, и постромка лопнула, и Мишка вязал её на морозе голыми руками восемь минут, потому что в варежках узел не завяжешь.

Пятая. Серко пошёл тяжело.

Полшестого утра.

За четыре часа с небольшим мы сделали шесть вёрст из четырнадцати.

Раиса Тимофеевна каждые полчаса откидывала одеяло и щупала пульс, и всякий раз молчала, и я по её молчанию считал время.

Седьмая верста. Тюрин перестал отвечать.

Восьмая. Занос длиной шагов в сорок, до пояса.

Тут мы стояли час двадцать.

Копали втроём. Раиса Тимофеевна тоже копала, руками, в варежках, и я ей сказал сесть в сани, и она не села.

Про этот занос надо сказать отдельно, потому что он и решил дело.

Он лежал на открытом месте между лощиной и кустарником, в том самом месте, где дорога выходит из-за гребня и идёт двести метров голым полем. Ветер тут бьёт вдоль, снег несёт с поля и кладёт поперёк, и так тут ложится всякую зиму, и это знали все.

Если бы дорога шла на двести метров правее, под гребнем, заноса не было бы вовсе.

Двести метров.

Я это понял, пока копал, и понял отчётливо, и мысль эта была в ту минуту совершенно неуместной и оттого запомнилась лучше всего остального.

Половина девятого. Начало светать.

Девятая верста.

Ветер к утру не стих. Он поменял направление и стал бить в лицо. Серко к этому времени шёл шагом и останавливался сам, и Мишка вёл его и разговаривал с ним всю дорогу, тихо и без остановки, и я не слышал слов и не хотел слышать.

Десятая.

В десять часов Тюрин пришёл в себя.

Он открыл глаза, посмотрел вверх и сказал совершенно ясно:

— Значит, так.

Я наклонился.

— Ванька головки хорошо ставит. Ты его не отпускай в колхоз, оставь при мастерской.

— Игнат Матвеич.

— И Севке скажи, чтоб пружину не терял.

Больше он ничего не сказал.

Одиннадцатая верста.

В четверть одиннадцатого Раиса Тимофеевна откинула одеяло, подержала руку дольше обычного и накрыла ему лицо.

До Осташина оставалось три версты.

Мы их проехали. Ехать надо было куда-то, а назад было одиннадцать, вперёд три.

В больницу мы въехали в двенадцатом часу. Дежурный врач вышел, откинул одеяло, посмотрел и сказал, что если бы часа на четыре раньше, то, может быть.

Он сказал это без всякой жестокости, и я на него не в обиде.

Он сказал правду.

Обратно ехали пустые.

Мишка правил, я сидел сзади, и всю дорогу — три часа по пробитому уже следу — мы молчали, и молчание это было не то, каким молчат уставшие.

На девятой версте он сказал, не оборачиваясь:

— Я бы добежал.

— Не добежал бы.

— Я бы добежал, — повторил Мишка.

Больше он об этом не заговаривал ни в тот день, ни через год, ни когда-либо после. Он с той зимы просто перестал спрашивать у меня разрешения на всё, что касалось его самого: делал, а потом сообщал.

Я на него за это не в обиде тоже.

* * *

Хоронили тридцать первого декабря.

Мороз стоял двадцать один градус, и на таком морозе земля берётся ломом, а не лопатой; могилу долбили с утра вчетвером, и пар от них было видно от самой околицы. Долбили Мишка, Плахин, Лунёв и Сазонов, а я не долбил, потому что спина еще болела, и лома мне не дали.

Пришло человек шестьдесят.

Приехал Гречко на своей лошади и стоял всё время у ограды, не подходя. Пришёл Спиридон, впервые на моей памяти оставивший кузницу среди рабочего дня. Пришла Кораблёва с двумя старшими. Пришла Клавдия Никитична и простояла всю службу, хотя знала его мало.

Речей не было.

Матрёна Ильинична не плакала. Она стояла, держась за руку дочери, приехавшей из Галича, и смотрела в яму, и вид у неё был такой, будто она что-то считает.

Гроб опускали на верёвках, и верёвки заедало, и