Колхоз имени будущего 1: Механизатор широкого профиля - Арсений Громов

Доска учёта на току и ведомости отвеса.

С восьмого августа в колхозе «Путь Ильича» появился настоящий учёт, и по нему видно, что недостача на току упала с двадцати процентов до трёх. Инспектор из области смотрел на эти цифры долго и задал ровно один вопрос:

— А кто вам мешал сделать это четыре года назад?

Вопрос был адресован не мне. Но ответ на него получался такой, что до августа пятьдесят третьего в колхозе воровали, а с августа перестали, и человек, при котором перестали, — он же и есть человек, который в октябре подписал три ведомости задним числом.

Из чего следует одно из двух.

Или он навёл порядок.

Или он навёл порядок ровно настолько, чтобы стало видно чужое и не стало видно своего.

Никто мне этого вслух не сказал.

Кроме одного человека.

Стожаров нашёл меня двадцать седьмого, во дворе правления, между заседаниями, и говорил со мной минуты три.

— Товарищ Ветлугин. У меня к вам вопрос не по протоколу, и отвечать на него не обязательно.

— Спрашивайте.

— Три ведомости за три года. Зачем?

— Бабы восемь дней вскрывали бурт под дождём. По расценке им выходило по два с половиной трудодня.

— Понятно, — сказал Стожаров. — Значит, из жалости.

— Из расчёта.

— Нет, — ответил он совершенно спокойно, без всякого торжества. — Из жалости. Расчёт — это когда вы считаете последствия. А вы посчитали только выгоду и не посчитали, что будет, если бумагу прочтут.

Он поправил портфель.

— В августе я вас предупредил, что работать нам предстоит долго. Я тогда сказал правду и сейчас скажу: вы мне интересны, потому что вы единственный в этом районе человек, который делает дело и при этом всякий раз оставляет за собой бумагу. Вы её оставляете сами. Вам никто её не подкладывает.

И ушёл, и это было самое точное, что мне сказали за ту зиму.

Гречко за три дня комиссии не сказал мне ни единого слова.

Двадцать девятого, уже после постановления, он остановил меня во дворе.

— Пал Палыч, вы…

— Молчи. — Он поднял ладонь. — Я тебя в комиссии не защищал и защищать не мог, поскольку производство в районе на мне, а падёж на моей территории. Меня самого будут слушать в области в феврале.

Он потёр шею.

— Я тебе одно скажу, Ветлугин, и больше к этому не вернусь. Ты за полгода наделал столько бумаг с собственной подписью, сколько иной за двадцать лет не наделает. И почти все они правильные. А толку?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю, — сказал Гречко и пошёл к конторе.

Постановление вышло двадцать восьмого.

Бригаду номер два предлагалось расформировать и распределить по трём другим колхозам куста — «в связи с необходимостью укрепления отстающих хозяйств».

Опытный участок на Гари квалифицировался как самовольное отступление от агротехники, утверждённой договором, с указанием восстановить нормальную обработку весной.

По ведомостям и приписке материал выделен в отдельное производство.

Статью мне тогда никто вслух не назвал, и я её узнал позже, и узнал не от следователя, а от Клавдии Никитичны, которая знала такие вещи по должности. Сто девятая — злоупотребление служебным положением. Сто двадцатая — служебный подлог, то есть внесение должностным лицом в официальный документ заведомо ложных сведений.

Три ведомости, разнесённые по трём годам за работу, сделанную в один октябрь, — это она и есть, сто двадцатая, слово в слово, без всяких натяжек и без всякого сочувствия к моим мотивам.

Ветлугину Е. К. — до окончания проверки от должности не отстранять.

Вот эта последняя строка была хуже всех предыдущих вместе взятых, и я это понял сразу.

Не отстранять до окончания проверки — значит, работай, а мы посмотрим.

* * *

Двадцать девятого я пришёл в мастерскую и сел за свой стол, и просидел за ним часа полтора, не сделав ничего.

Спиридон подошёл, постоял и спросил:

— Головку сняли?

— Сняли и приобщили.

— Треснутая?

— Треснутая, как ты и говорил.

— Ну, — сказал Спиридон. — Я тебе тогда говорил: сними и выкинь. Ты не выкинул.

— Не выкинул.

Он постоял ещё.

— Ты не убивайся. За головку я отвечу, я её ковал.

— За головку отвечу я. Я её ставил.

— Дело такое, — сказал Спиридон и ушёл.

Больше ко мне в тот день никто не подходил.

Теперь я должен написать то, что писать не хочется.

За полгода в этом районе я привык считать себя человеком, который знает, что делать.

Не самым умным и не самым сильным — просто человеком, у которого в любую минуту есть следующее действие. Пришёл акт — считай смены. Нет графы — открой план. Нет запчасти — иди к кузнецу. Обвиняют — покажи третью книгу.

Всякий раз находилось действие, и всякий раз оно оказывалось верным, и я к этому привык так, как привыкают к здоровью: не замечая.

Двадцать девятого января пятьдесят четвёртого года следующего действия не было.

Я перебрал всё.

Идти к Гречко — он в комиссии и молчал три дня. Идти к Ярцеву — с чем? С тем, что три ведомости подписаны ради баб, а восемнадцать гектаров вспахал ради науки? Это правда. Только в бумагу такая правда не лезет. В бумагу лезет подпись, число, год.

Собрать бригаду и что-то сказать — а что?

Написать объяснительную — я её написал. Полторы страницы. Читал её кто-нибудь или нет, я не знаю до сих пор.

Скот тем временем падал. Крышу разобрали до стропил. Мать не разговаривала со мной вторую неделю. Обиды тут никакой не было. Говорить было не о чем.

Я сидел за столом в мастерской, где вокруг меня стояли семь рабочих мест, которые я поставил, и висел график, который я расчертил, и лежала тетрадь, которую я завёл, — и не знал, что делать дальше.

Это, я вам скажу, ощущение, которого я в прошлой жизни не испытывал ни разу, потому что там у меня всегда был запасной вариант, и деньги, и телефон, и в самом крайнем случае возможность встать и уйти.

Тут уйти было некуда.

Тридцать первого вечером ко мне пришла Клавдия Никитична.

Пришла сама, в мастерскую, чего не делала ни разу за полгода, и села напротив, и положила перед собой руки.

— Егор Кузьмич. Собрание по выборам председателя назначено на конец февраля.

— Знаю.

—