Семнадцать - Андрей Готлибович Шопперт

кулеврину и бабахнул по пороху, но проведённые стрельбы показали, что он не лучший. Есть целый десяток партизан, что стреляет точнее. Снайпер это ведь и «опыт сын ошибок трудных и гений…». А у него какой опыт? Да так, наездами в Барвиху пальнёт иногда. А в Ростове вообще всего пару раз стрелял. Нет никакого опыта. Трое лучших — это Стас, Касьян и Фрол. Не тот… Царствие ему небесное. Этот из младопартизан, здоровенный малый со свёрнутым носом и шрамом на щеке. Страшилище. И лучший стрелок из кулеврины. Кулеврина это ведь не пищаль, это здоровенная бандура под пятьдесят кило весом. Стреляют из нее чаще всего со специального лафета на колёсах, но вот для таких случаев попробовали стрелять, как в будущем будут воевать стрельцы, опирая на воткнутый в землю бердыш. Ясно, что после выстрела и орудие и стрелок на земле валяются, но иногда один выстрел этого стоит.

Расстояние вообще-то плёвое. Ну сто метров, максимум сто двадцать. И попасть не в голову человека надо с пятисот шагов, а в огромную кучу и со ста. Но пусть стреляют профи. Хороший командир — это не тот, кто всё делает сам, а тот кто даёт команды тем, кому надо.

— С бердышей стреляйте. И это, Демид, давайте все пищали зарядите тоже. Пальнём по стрельцам. Не хочется кровь лить, но они потом со стен по нам стрелять будут. Своей крови жальче.

— Одновременно? — ратник кровь лить привык и свои, и русские, для него синонимами не были. Он только своих своими считал.

— Угум. Я выйду пешим на берег и руку подниму… потом резко отпущу. Это и будет сигналом.

— А они из луков не пальнут? Зачем выходить?

Ну, план был хреновый. Коська и сам понимал. Ребячество. Правда, сейчас и время такое. Верят во всяких Перунов ещё, хоть и крестятся истово. Подумалось Коське, что выйдет он весь такой красивый на берег, на него все вороги уставятся, а он рукой махнёт… и тут как шарахнет среди их рядов порох. Как начнут падать лучники ранеными и убитыми. Картечь и по паре заберёт со ста шагов. Из длинной пищали не критичное расстояние. Да они, в смысле стрельцы вражьи, ближе стоят. Это тюфяки как бы провалились, не в первой линии, а лучники, наоборот, почти на самом берегу. Метров семьдесят до кустов, а то и шестьдесят. Долетят железяки.

Выжившие потом свяжут махание рукой этого князя неизвестного и такое светопреставление. Выстрелов на этом берегу они не услышат. Пуле и секунды не надо, чтобы долететь, звук позже доберётся, но его не услышат уже. Уже порох так грохотать будет, что выстрел из кулеврины за сто метров и человек с самым лучшим слухом не услышит.

Выжившие запомнят. Вот такой завиральный план.

Коська передал поводья Орлика Яромиру и зыркнул на него. Старый воевода попытался заботливую няньку изобразить.

— Стойте и будьте готовы атаковать. Только не убивайте людей почём зря, особенно, если сдаваться будут. Зачем лишняя кровь, мы их уговорим на сторону добра перейти. Как шарахнет, не ждите, выдвигайтесь. Уверен сопротивления они не окажут. Берите в плен.

— Глеб. По коням! — побежал назад к сотням воевода. Ну, как побежал? Трусцой потрусил. Всё же весь в броне с головы до ног. Особо не разгонишься с парой десятков лишних кило на плечах.

Коська суеты за спиной уже не видел. Шёл. Не, так-то сыкотно. Стрела на сто шагов летит. Пусть на излёте. Вот на излёте в глаз и клюнет. Или пальнут из тюфяка. Тюфяк — не пушка. Это свёрнутый в трубку медный лист. Там тонкие стенки и шов. Он — этот ствол, не выдержит больших давлений, и потому заряд малый и сто шагов, наверное, предельная дальность. Ну, опять в глаз на излёте кусок камня с голубиное яйцо. Ещё ноги так себе защищены. Кольчуга чуть выше колен, на сапогах стальные полосы, но от картечи так себе защита.

Шёл. И о жёлтом пламени думал, чтобы про дроб каменный и стрелы не думать. Ну, вот теперь можно и остановиться, до воды метров десять осталось. По нему не стреляли. Смотрели и не стреляли. На самом деле, может этот малолетний князь решил сдаться. Испужался. Вон и руку поднял, требуя внимания. И тут он руку опустил.

— Ох, мать вашу — Родину нашу!

Грохот долетел после, сначала земля ушла из-под ног, потом ветром с этих ног свалило, потом вспышка ослепила и вот тут в конце уже издевательства над органами чувств и грохот взрыва оглушил. Как только барабанные перепонки не полопались. И это в ста шагах от взрыва. А как же те, что стояли в десяти?

— Встать надо, — Коська помотал головой. Если честно, то он понимал, что будет серьёзный бабах… Нда, но чтобы такой серьёзный — вот этого точно не ожидал. А ведь там больше не с кем воевать. Это он в сотне шагах, а те, кто ближе⁈ И большинство этих людей пороха не нюхали, и уж тем более их лошади. Касьян, проводя учения стрелков и пушкарей, старался по максимуму рядом держать лошадей ратников, чтобы они привыкали к грохоту пороховых взрывов. Получалось пока средне. Сто пятьсот миллионов процентов, что ничем подобным в Вологде-где-где-где, в Вологде-где никто не занимается. Для них пока тюфяки отдельно, кавалерия отдельно.

Наконец, князю Касьяну свет Ивановичу удалось встать. Хоть и пошатывало. И тут же мимо стали проезжать всадники в сторону брода. Не лавой мчались мимо, а жиденьким ручейком. Правда, с каждой ну не секундой, так с каждым десятком секунд ручейки, обтекающие Коську, становились всё полноводней. Понятно. И его люди и их лошади напуганы. Они, конечно, дальше стояли, вообще метрах в двухстах, но уж больно громко. Пока всадник сам в себя придёт, пока с ошалевшим жеребцом, обделавшимся, справится, время тикает.

Глаза перестали в кучку собираться, и Коська взглянул в первый раз, наверное, минуты за три на тот берег. А там тишина. И мёртвые с косами стоят. Показалось. Это уже ростовские ратники первые пересекли брод и размахивают там мечами. Неужели кто-то решил сопротивление оказать? Вот он смог бы сейчас? Ну только плюнуть в ворога. На другое ни сил, ни воли. Тут не упасть бы на колени, так штормит.

Событие пятьдесят девятое

На следующий день моросивший с вечера дождик превратился в хороший нормальный такой дождь. И никуда отдельный батальон не пошёл. Привал устроил народу князь