Мировая война - Денис Старый

лагерей, работу обозов, а затем ещё и возвращался в штаб, где его ожидали карты и донесения. Теперь организм начал требовать своё. Матюшкин отодвинул кофе, устало приказал разбудить его при любом серьёзном изменении обстановки и ушёл спать.

Через два дня началось то, чего этот мир прежде не видел. Сухие цифры, лежавшие на столах русского штаба, были всего лишь закорючками на бумаге…

Сердце Матюшкина билось уже не из-за повышенного давления, или тахикардии от крепкого кофе и недосыпа. Оно билось в предвкушении. Ни одни учения не использовали столько боеприпасов, как должно сейчас, такие средства поражения, что подготовлены туркам.

— Все на позициях? — спросил Матюшкин.

— Лесли обошел турок по большой дуге. С ним австрийцы Савойского, — докладывал штабист. — Сообщения пришли.

— Тогда мы уже не имеем права временить и оттягивать?

Молчание. На сомнения и секундную слабость фельдмаршала никто не ответил. Он внутренне содрогнулся, даже испугался. Нельзя сомневаться. Еще государю расскажут.

Наполнившись решимости…

— Начинаем. Я хочу видеть Рагнарек! — воскликнул Матюшкин, в последнее время много читавший и несколько увлекшийся историей викингов.

Девятьсот пятнадцать пусковых труб, более трех тысяч ракет малой дальности, полторы тысячи средних, двести тяжёлых, тридцать два нарезных орудия и по тридцать боеприпасов к каждой пушке. Это не считая полковую и дивизионную артиллерию.

Ракеты были разными. Небольшие били сравнительно близко и считались достаточно точными: разброс в сотню шагов для оружия, не знающего ни управляющих машин, ни спутников, ни самого понятия наведения, считался прекрасным результатом.

Средние доставали на пять-семь вёрст, но среди батарей стояли и чудовищные трубы для тяжёлых ракет, способных улетать на пятнадцать вёрст, а потому весь турецкий лагерь за Журжей попадал под удар.

Нарезных дальнобойных орудий пока было немного, именно поэтому Матюшкин приказал собрать их здесь почти со всей армии, и теперь они били вместе.

Но это все не сразу полетело. Сперва понадобилось двадцать минут, чтобы оттянуть воздушные шары, которые висели до этого так, что рисковали попасть под дружественный огонь.

И когда сотни ракет почти одновременно взмыли в небо, цифры превратились в зрелище, от которого даже русские солдаты забывали креститься.

Утро было чистым, голубое небо только начинало наливаться светом, здешнее, южное апрельское солнце ещё не успело по-настоящему прогреть землю. Над травой лежала тонкая влажная дымка, Дунай казался полосой расплавленного тусклого серебра, а Журжа вдалеке выглядела почти мирно.

Потом небо разрезали сотни дымных полос, и почти сразу пришёл звук — не гром, потому что гром приходит одним ударом и уходит, а нарастающий нечеловеческий гул, словно над землёй разом открыли тысячи огромных кузнечных мехов.

Русские ракеты уходили одна за другой, десятками, сотнями; расчёты едва успевали отбегать от пусковых труб, по всей линии батарей поднимались клубы белого, серого и чёрного дыма, а следом заговорила артиллерия.

Первый залп прошёл над головами русских войск таким тяжёлым воем, что лошади в кавалерийских полках шарахнулись, натянули поводья, несколько молодых солдат невольно пригнулись, а ветераны заругались, возвращая их в строй.

Над турецкими позициями тем временем разверзся ад. Первую ракету ещё можно было увидеть, вторую тоже, потом отдельные взрывы исчезли, слившись в непрерывный грохот. Земля вздрагивала, между крепостью и лагерем вставали чёрные столбы земли, вспыхивали шатры, разлетались повозки, зажигательная смесь растекалась по земле и продолжала гореть там, где огню, казалось бы, вообще нечем было питаться. Над укреплениями раскрывались воздушные разрывы артиллерийских боеприпасов, и вниз веером летело железо.

— Ничего не видно. Что шары передают? Насколько мы накрыли турок? — командующий нервничал, но под всеобщий, слитый из тысяч сердец поданных императора Петра эффект эйфории, уже никто не замечал ни растерянности.

Даже и проявление слабости могли простить.

Фельдмаршал всматривался, но видел только огромное облако из дыма, пыли, в которое залетали все новые и новые боеприпасы, вызывая чуть видные через густой туман войны вспышки. Бывало, что чуть выше облака взлетали и человеческие тела, комья земли, деревянные и даже каменные обломки оборонительных сооружений.

— А еще там воздушные бомбы и картечь с неба, — с ужасом говорил Матюшкин себе под нос.

Он перекрестился. Такого ужаса, как он только что наслал на врага, не было до селе никогда. И, как считал командующий, очень нескоро можно будет повторить. Все же снабжение в русской армии было приоритетным для Южной Дунайской армии.

Пятнадцать минут ада. И вдруг все стало тихо. И ведь, нет, тишина не пришла, это только лишь в сравнении. Нарезные пушки продолжали бить. Но ракеты уже не летели.

В кровавом месиве, скользя по человеческим внутренностям, спотыкаясь о павших и о раненных, под крики отчаяния тех, кому не повезло быстро умереть… Турецкие офицеры пытались готовиться к атаке русских.

Турки ожидали русского наступления, знали пушки, картечь, ядра, бомбы и мортиры, но никто не объяснил им, что делать, когда само небо начинает убивать. В одном из редутов турецкий ага ещё пытался строить людей, стоял на бруствере, размахивал саблей и кричал так громко, что сорвал голос.

Несколько десятков янычар действительно собрались возле него, почти восстановили порядок, но в этот момент над редутом разорвался русский боеприпас.

Когда дым разошёлся, аги уже не было, строй тоже исчез. И тогда побежали первые — пока не тысячи, всего несколько десятков, однако бегство на войне заразительнее чумы.

Один человек бросает ружьё, второй смотрит на него и думает, что тот знает нечто, чего не знает он, третий замечает уже двух бегущих, четвёртый — пятерых, а через несколько минут сотня людей уверена, что приказ об отступлении был, просто до неё его почему-то не довели.

Русские воздушные бомбы, выдвижение батальонов по центру, помогали этому процессу, турецкий лагерь вспарывали новые взрывы, и люди увидели единственное место, где пока не было огня, — лес, темневший в нескольких вёрстах позади лагеря и обещавший укрытие. Туда и устремились первые толпы.

Казни, которыми визирь ещё вчера возвращал дисциплину, теперь казались почти милосердием. Там человека ставили на колени, читали приговор, палач отрубал голову, и всё заканчивалось. Здесь смерть не читала приговоров и падала сверху.

Но именно в тот момент, когда среди турок возникло ощущение, что спасение находится за лагерем,