Мировая война - Денис Старый

часами стоять на одном месте. Каждый имел нарезной штуцер, хороший глаз и отдельную лошадь, боекомплект везли на телегах, там же находились запасные стволы, инструменты, вода, а некоторые повозки были усилены короткоствольными каронадами или картечницами.

Солдаты успели придумать этим подвижным батареям десятки названий, половину непечатных, пока кто-то из приближённых государя не употребил странное слово «тачанка». Оно прижилось удивительно быстро, и теперь эти тачанки впервые должны были показать себя не на учениях и не в мелких стычках, а в генеральном сражении.

Османы всё-таки пришли в себя, не по центру, где был сущий разгром.

Из дыма на правом фланге начали выходить тяжёлые конные сипахи: сначала несколько сотен, потом ещё, за ними показались новые отряды, и вскоре уже тысячи всадников разворачивались перед горящим лагерем. Кто-то из турецких командиров понял замысел русских и решил ударить по их кавалерии раньше, чем охват станет необратимым.

Матюшкин увидел движение через бинокль и впервые за утро слегка улыбнулся. Турки по центру умирали. Фельдмаршал пока не лез в сражение, по принципу «не навреди», но если линейные русские части по центру после очередного залпа не пойдут в штыковую, он был готов сам её возглавить. Турки вот-вот массово побегут. Нужен натиск…

А на фланге сипахи шли красиво, этого у них отнять было нельзя: солнце вспыхивало на наконечниках копий, саблях и богатом оружии офицеров, над головами развевались знамёна, били литавры, тысячи голосов выкрикивали имя Аллаха.

Передовые казачьи сотни начали замедляться, а затем и вовсе повернули назад. Со стороны это выглядело так, словно русские дрогнули, и кто-то среди сипахов первым закричал об этом. Турецкая масса ускорилась, всадники погнали коней, строй вытянулся, первые сотни начали отрываться от задних, и именно этого от них ждали.

Донцы отходили быстро, но не беспорядочно, расходясь вправо и влево и открывая пространство, прежде скрытое их конницей. Забыли бывшие степняки, как в Степи воюют, купились на русский ложный отход.

Вот уже казалось, что весь русский фланг дрогнул. Сипахи, зная, хоть и не имея возможности от поднятой пыли и дыма видеть, что турецкий центр уже почти проиграл, собирались отыграть кровавую партию на своём фланге. Они летели, полные злости и мести, чувств, которые застилали им глаза, мешая думать.

Там уже стояли телеги. Русские картечницы.

Русские возницы натянули вожжи, расчёты начали спрыгивать ещё до полной остановки, колёса подпирали башмаками, каронады доворачивали вручную. Всё происходило с такой скоростью, словно люди десятки лет только этим и занимались. Картечь лежала рядом, заряды были приготовлены заранее.

Молодой артиллерист, увидев приближающуюся массу конницы, слишком поспешно потянулся к запалу, но унтер ударил его по руке.

— Рано! — прорычал он, даже не повернув головы к парню. — Не видишь, командир ещё не дал! Хочешь железо в степь рассыпать?

Парень отдёрнул руку, сглотнул и снова посмотрел вперёд.

Пятьсот шагов. Четыреста. Уже различались отдельные всадники. Триста. Турецкие крики становились громче, земля под ногами начала дрожать, лошади русских расчётов бесновались в упряжи, и двое солдат едва удерживали одну из них. Офицер между телегами поднял руку, выждал ещё несколько мучительных секунд, пока дистанция не стала почти страшной, и только тогда резко опустил саблю.

Каронады ударили почти одновременно.

Перед русскими позициями словно прошла невидимая коса. Картечь не остановила всю массу — она вырвала из неё передние ряды. Лошади падали вместе с людьми, следующие налетали на них, ломали ноги, переворачивались, через тела уже прыгали задние, и ещё недавно грозная атака за несколько мгновений превратилась в чудовищную мешанину из всадников, животных, пыли и криков.

Тут же заговорили картечницы, а с флангов начали возвращаться казаки. Весёлые, раззадоренные всем происходящим, в предвкушении решительного удара. Теперь они не отступали, а обтекали турецкую массу, стреляли с коней, сближались и снова уходили, вынуждая отдельные группы сипахов поворачивать за ними и ещё сильнее разрушать порядок.

Между казачьими сотнями носились штуцерные команды. Два всадника придерживали лошадей, третий спешивался, укладывал штуцер на плечо товарища или на край телеги, выбирал не ближайшего врага, а того, кто пытался остановить бегущих, поднять знамя или собрать вокруг себя людей. После выстрела группа не оставалась на месте: стрелок прыгал в седло, всадники уходили на несколько сотен шагов, снова спешивались и искали следующую цель.

Командир одной из таких групп, заметив богато одетого турка, вокруг которого начали собираться сипахи, ткнул пальцем.

— Не в толпу палите! — крикнул он. — Вон тот, на сером! Видите? Его!

Первый стрелок промахнулся, пуля подняла землю рядом с конём. Второй дождался, когда турок повернётся боком, и только тогда нажал спуск. Всадник качнулся и исчез среди людей.

— Всё, хватит любоваться, — скомандовал командир, уже разворачиваясь к лошадям. — На коней! Через минуту здесь будет половина его родни, и вся — с саблями.

На левом фланге башкиры действовали иначе. Они вообще не пытались остановить бегущих турок — наоборот, позволяли им уходить, пока направление оставалось нужным. Сотни появлялись сбоку, выпускали стрелы, били из огнестрельного оружия, поднимали такой крик, что обезумевшие люди инстинктивно отворачивали от опасности и бежали туда, где казалось свободнее.

Через некоторое время становилось ясно, что свободное направление выбрали за них. Башкиры гнали турок так, как степной охотник гонит стадо к заранее выбранному месту, а впереди уже появлялись калмыки. Те тоже не бросались в бессмысленную рубку, пока противник сохранял хоть какое-то подобие порядка. Они показывались на направлении движения, заставляли толпу снова менять курс, отступали, возникали в другом месте.

Турки постепенно начинали понимать страшную вещь: русские не просто наступают, их ведут. Ведут туда, куда нужно русским. Лес, который ещё недавно казался спасением, оказался отрезан, дорога на юг уже перекрывалась, а далеко впереди, почти у самого горизонта, начали появляться первые части Лесли.

Центр…

— Бах-бах! — прогремел слаженный залп, который, казалось, должен был уничтожить всех турок по центру.

Но ещё оставались. Контуженные, испуганные или решительные, но оказавшиеся без командиров.

— Штыки! За Веру, за Царя, за Отечество! — подымал в бой людей дивизионный комиссар.

— Ура! — раздалось громогласное, и русские бойцы ринулись в бой.

У каждого ружьё со штыком, у каждого десятого — пистолет. Такой огневой мощи не имела ни одна