Мировая война - Денис Старый

Давил в себе тщеславие, которое, на мой взгляд, сильно застит глаза почти любому человеку.

Может, мне несколько повезло, что я первоначально не был человеком, для которого власть — это всецело пожирающая цель жизни? В будущем я к власти не стремился, даже упускал некоторые возможности возвыситься. В этой жизни…

А куда мне было деваться? Уйти в монастырь? Оставить Россию Меншикову? Не мог… А сейчас и втянулся. И всё, что меня окружает, все близкие и любимые люди — всё и вся зависит от того, как я поступлю.

И умирать нельзя, пока… Необходимо закрепить завоевания, а то, если наследник не сладит, потеряет Россия динамику, начнут её кусать.

— А помирать нам рановато, есть у нас ещё дома дела, — напевал я, когда мы пересели в крытую, бронированную карету.

— Что это такое ты поёшь? — прислушиваясь, спросила Маша.

— Да так… давай лучше это… — я задумался, перебирая в голове песни. — Я встретил вас — и всё былое…

Затянул, как мог, а мог никак. Ну не одарил меня Господь ещё и вокальными данными, и слух так себе. Но мотив передал.

— Это… ты давно не писал стихов, — смотря на меня влюблёнными… нет, фанатично преданными глазами, сказала Маша.

Действительно, давно. Уже, может, с полгода ничего не выдавал. А всё потому, что нет у меня больше стихов. Всё, или почти всё, что знал, — выдал. Песни только вот ещё вспоминаются.

— Будет императору стихи писать. Показал, как это можно делать красиво, и всё, остальное — пусть появляются поэты, сочиняют, — сказал я.

Были мысли написать самому, даже пробовал. Получалось… А неплохо, на самом деле. Лучше, чем то, что я читал от появившихся в России писак. Всяко на чужом опыте, подражая кому-то из поэтов, обладая сносным словарным запасом, можно сочинить удобоваримое.

Проблема заключалась в том, что это будет куда как хуже, чем стихи Пушкина, Тютчева, Есенина… Хуже стихов, которые уже издаются под моим именем. Потому — нет. В этом направлении я сделал больше, чем могла бы позволить совесть честного человека. Что взять с меня? С не всегда правильного?

Но я обогатил русскую литературу быстрее, чем это было бы сделано без моего вмешательства. И уверен, что из толпы горе-писак миру явится плеяда русских писателей и поэтов, которые лет так через десять, пусть двадцать, но создадут шедевры. Назло будущим поколениям школьников, которым придётся учить эту классику. И на радость этим же бывшим школьникам, которые уже по окончании учёбы начнут с желанием, запоем поглощать произведения из школьной программы.

Карета мчалась, впереди и по сторонам шла русская кавалерия. Именно так, не сопровождение, а полноценная конная армия. Почти десять тысяч воинов задействовано.

Может, и неправильно я поступаю, что с важных участков, с театров военных действий выдёргиваю силы, но то, что я уже совершил своими визитами и путешествием через сербские земли, при помощи армии было бы сделать невозможно.

Дальше дорога снова превратилась в рутину. Пыль, остановки, смена лошадей, доклады, курьеры, разговоры, ночёвки, снова лошади. Чем ближе мы подходили к Царьграду, тем чаще встречались русские части и тем заметнее становились следы уже другой войны.

По дорогам тянулись обозы, двигались команды солдат, попадались турецкие пленные. Над некоторыми укреплениями, где ещё недавно висел полумесяц, теперь развевались русские знамёна. Я смотрел на всё это и никак не мог отделаться от странного ощущения. Мы действительно сделали это. Не в планах. Не на карте. Не в моих фантазиях человека из другого времени. Сделали.

И когда выйдет честный сборник всех источников по этой войне, мало кто осмелится сказать, что турки просто сдали свою государственность. Дрались они даже тогда, когда было ясно — бессмысленно сопротивляться. Предместья Царьграда брали только две недели.

Можно было и быстрее, но тогда возросли бы потери. На юго-западе от Царьграда, у выхода из Дарданелл, тоже пока что не срослось. Осаждаем крепости по обе стороны.

Так что империя Османа зубами цепляется за жизнь. Благо, что Россия отрастила себе такие клыки, что теперь уже и неважно, кого побеждать. Австрия же, как я думаю, не смогла бы и напряжением всех сил сделать и половины от того, что мы уже свершили.

А потом показался Царьград.

Я видел его уже не впервые, но сейчас город выглядел совершенно иначе. Возможно, изменился не он — изменилось моё отношение к нему.

Над Босфором висела лёгкая утренняя дымка. В ней терялись дальние холмы, минареты словно висели над крышами, а вода под первыми лучами солнца казалась металлической. Золотой Рог был забит судами.

Русские корабли стояли рядом с турецкими, торговыми, греческими, армянскими, итальянскими. Шлюпки сновали между бортами, слышались крики лодочников, скрип блоков, команды матросов. Над всем этим поднимался город — огромный, тесный, шумный, пахнущий морем, дымом, пряностями, рыбой, навозом, кофе, жареным мясом и ещё десятком запахов, которые невозможно было разделить. Но теперь над частью башен висели другие флаги. Наши.

И вот тут меня всё-таки пробрало. Я потребовал, чтобы остановили карету. Отодвинув шторку, я посмотрел в оконце, после открыл настежь дверь.

— Смотри, любимая, любуйся городом, которым владели твои предки и который теперь мой, — сказал я.

— Я уже была в Царьграде… А можно, он станет Константинополем вновь?

— Нет… Только Царьград. В переименовании своя сила, свои смыслы, — сказал я.

Мы остановились на небольшом пригорке, с которого открывался отличный вид на Константинополь. Не весь — полностью город охватить взглядом было невозможно, но ту его часть, которую я ещё не рассматривал.

Чужой всё же это город, узкие улочки, азиатские мотивы во всём. Но пройдёт время, изменим. Всё будет иначе, кроме только памятников архитектуры, религии и культуры. С вечностью и с наследием не воюю. Пусть будут и стена Феодосия, и Топкапы, и София. Ещё остатки ипподрома бы реставрировать.

В город мы вошли не так, как в Белград. Здесь всё было подготовлено заранее. Никакой стихийности. Русские части стояли вдоль улиц, караулы удерживали толпу, офицеры следили за порядком.

Греки вывешивали из окон ткани, иконы, хоругви. Где-то нас встречали колокольным звоном,