Мировая война - Денис Старый

Неплюев прочитал все брошюры — и тайные, предназначенные для высших чиновников, и те, что уже выходили в петербургских типографиях и неожиданно пользовались огромным спросом на Западе. Понял далеко не всё, но главное уловил. Торговать и мыслить так, как прежде, Россия больше не могла.

Иначе государство, победившее врагов на суше и море, начнёт тормозить собственное развитие. А такое отставание рано или поздно обернётся не только бедностью, но и недовольством, заговорами и бунтами. Двигаться следовало вперёд именно сейчас, пока для этого существовали деньги, территории, победившая армия и железная воля государя.

— Нет у нас соответствия, Иван Иванович, — говорил Скорняков на одном из их прежних долгих разговоров. — Нет соответствия между той внешней политикой, которую проводит государь, величием России, которое нынче уже никто оспаривать не решается, и нашей торговлей. В одном впереди, в другом так отстаём, что стыд берет. В промышленности многое держится только на указах государя и его железной воле. А надо, чтобы оно само начало расти. Чтобы купец и промышленник видел выгоду без окрика сверху. Чтобы русский торговый человек не выглядел для голландца отголоском прошлого, а чтобы голландец смотрел на него и думал: как этот русский умудрился заработать там, куда я ещё не добрался?

— А прямо сейчас, по всей видимости, государь и государыня венчаются на ромейский венец василевсов. Проливы наши… не захотят, разговор будет с греками, жидами, да с кем угодно, кто под русским флагом по морю ходить станет и торговать, — сказал Неплюев.

— Да… узнать бы, как там, в Константинополе, — мечтательно произнес Скорняков.

— В Царьграде! — Поправил министра канцлер. — Но будет… нужно идти.

Неплюев кивнул самому себе и решительно открыл дверь прежде, чем это успели сделать караульные преображенцы.

Гул ударил в лицо. Серьезный разговор начинался.

Царьград.

9 мая 1727 года.

Церемония началась с молитв. Долго. Торжественно. Я понимал далеко не всё, потому что часть возгласов шла по-гречески, часть по-церковнославянски.

Именно так я и приказал сделать. Ромейская империя не должна была начинаться с объявления одного народа хозяином над остальными. Пусть привыкают слышать рядом разные языки. Хозяев нет, все в одной державе. Мы не завоевали эти земли, мы пришли сюда, как словно бы отвоевали православное государство у османов.

Почему словно бы? Разве же Москва не Третий Рим? Мы пришли домой. И тут все родные. Кто это не понимает, тот умрет, или отправится прочь. Правда я до сих пор не понимаю, куда можно бежать туркам, у которых в Константинополе все.

Потом меня подвели к приготовленному месту. Тут же, посреди храма, прямо под высоким куполом.

Корона лежала отдельно. Её сделали специально. Не пытались выдать какую-нибудь найденную древность за настоящую корону Константина или Юстиниана. Я эту дурь пресёк сразу. Новая империя — новая корона. Золото, драгоценные камни, крест.

Формой она напоминала поздние ромейские венцы, но без попытки создать подделку под древность. На внутренней стороне по моему приказу выбили дату. Чтобы через пятьсот лет какой-нибудь учёный не доказывал, что её носил ещё Василий Македонянин. Не рассчитали только, что она весить будет так много.

Перед коронацией последовало помазание. Я стоял неподвижно, пока совершался чин, слушал молитвы и вдруг поймал себя на совершенно нелепой мысли: вот сейчас где-нибудь в Лондоне человек спокойно завтракает, не подозревая, что русский царь в бывшем османском Константинополе становится ромейским императором. Интересно, как быстро ему испортят аппетит?

И вообще, насколько это событие станет важным для этого англичанина? Взвоет ли Европа? Как мне кажется, что церемония пройдет без внимания. Тем более, что тут не было иностранных послов, ну кроме австрийцев. Молдован и сербов я иностранцами считать отказывался.

Корону подняли. Вот тут в храме стало так тихо, что я услышал собственное дыхание. Тяжёлая. Я ожидал. Но всё равно тяжёлая. Когда её возлагали мне на голову…

— Отдай! — зло сказал я. — Уж на что я церемоний не знаю, но что василевсы сами на себя венец возлагали — знаю!

Я практически вырвал корону у престолоблюстителя патриархата Константинопольского Иеремии III. Паисий, бывший патриархом погиб. И… ну не могу я горевать по утрате. Иеремию же оттирали от патриархии именно в обвинении любви к России. В последнее время он был нашим агентом. Не только он, но и завербованные Иеремией многие священники. Так что погиб бы Паисий, или нет — без разницы. Кто Россию поддерживал даже когда она была не столь сильна, чтобы даже думать о начале противостояния с турками, тот наш человек.

С минуту я смотрел на людей, держа корону в руках. Да, представительство так себе. Может кто и вовсе скажет, что венчание короной ромейской империи не легитимно из-за слабого представительства свидетелей. Но… да пошли они…

«Прости Господи за такие мысли в храме!» — мысленно попросил я прощения.

А потом… Я посмотрел на Машу.

— Сим венчаю на царствие ромейское жену мою Марию, как родственницу василевсам ромейским, — сказал я и водрузил корону на голову Маши.

Молчание… У нее своя корона, чуть меньшая. И она должна была быть венчана после меня, мужа своего.

Я взял корону с Машиной головы, уже потому, что мне стало жалко ее. Еще минута и василиса от тяжести упадет. И тут же возложил царский головной убор на свою голову. Маше подали ее корону.

Наконец молчание прервалось. Хор загремел. Не запел. Именно загремел. Следом ударили колокола. Снаружи почти одновременно начали стрелять пушки. Первый залп я почувствовал даже внутри собора — дрогнул воздух. Потом второй. Потом следующий.

— Многая лета!

Сначала возглас подхватило духовенство. Потом ближние ряды. Потом дальше. И наконец вся Святая София словно ответила сама себе.

— Многая лета! Многая лета! Многая лета!

В греческих рядах поднялась другая аккламация, древняя по форме, которую специально восстановили для церемонии. Я слов почти не различал. Только своё имя. Пётр. Петрос. Василевс. Автократор. Россия. Романия. Всё смешалось под огромным куполом.

— Многая лета благоверной августе и василиссе Марии! — выкрикнул я.