Мировая война - Денис Старый

Сражение распадалось на десятки маленьких боёв, но исход каждого из них уже ничего не менял. Над главной башней крепости турецкий флаг ещё держался, и Матюшкин время от времени возвращал туда бинокль, словно именно этот кусок ткани оставался последним доказательством того, что битва не закончена.

Он увидел, как на башне появились русские. Один упал почти сразу, второй исчез за зубцами, затем наверху возникло сразу несколько фигур. Началась короткая схватка, турецкое знамя качнулось, снова выпрямилось, потом медленно поползло вниз.

Русский флаг подняли не сразу — кто-то, видимо, запутался с креплением, и эти несколько секунд показались наблюдавшим с башни штаба бесконечными.

Наконец полотнище расправилось на ветру.

Сначала закричали солдаты под самой крепостью, затем «ура» подхватили батальоны, стоявшие дальше, потом звук докатился до артиллерийских позиций и наблюдательного пункта. Кто-то из штабных офицеров снял шляпу, кто-то перекрестился. Молодой адъютант рядом с Матюшкиным неожиданно всхлипнул и смущённо отвернулся, делая вид, что ему попал в глаз дым.

Матюшкин ничего не сказал.

Он смотрел не на флаг, а дальше, за крепость, где ещё продолжалось движение огромных масс людей. Лесли окончательно перекрыл южную дорогу, казаки вышли к турецкому лагерю, калмыки держали дальний перелесок, башкирские разъезды уже уходили ещё дальше, перехватывая тех, кто сумел проскочить через первое кольцо.

Между ними двигались подвижные штуцерные группы, но теперь стреляли редко: целей, которые следовало убивать, становилось всё меньше, зато повсюду появлялись люди с поднятыми руками и брошенным оружием.

Только убедившись, что капкан закрылся полностью, фельдмаршал наконец опустил бинокль. Стоявший рядом офицер осторожно произнёс, что Журжа взята, однако Матюшкин отреагировал не сразу. Он провёл ладонью по лицу, словно только теперь почувствовал усталость.

Повернувшись к штабным, он приказал не допускать пьянства и грабежа до особого распоряжения, собирать раненых — и русских, и турецких, тушить пожары там, где это возможно, брать под караул склады и арсеналы, пленных немедленно разоружать и уводить от поля боя.

Офицеры уже начали расходиться, когда он остановил их.

— И ещё, — негромко сказал Матюшкин, и штабные снова повернулись к нему. — Передайте по полкам: сегодня армия сделала всё, чего я от неё требовал.

Для Матюшкина это была высшая похвала, и люди, знавшие командующего, поняли это без дополнительных слов.

Далеко впереди, уже за Журжей, продолжала двигаться русская конница. Казачьи сотни растекались по равнине, башкирские всадники исчезали и снова возникали между холмами, калмыки уходили южнее, собирая небольшие группы беглецов и направляя их к местам, где уже формировались колонны пленных.

Между ними, подпрыгивая на колеях, катились странные телеги с закопчёнными короткими пушками; рядом ехали штуцерники — усталые, оглохшие, покрытые пылью и пороховой гарью. Один из них передавал товарищу флягу, другой прямо в седле протирал замок штуцера, третий, совсем молодой, смотрел на уходящее вдаль поле и никак не мог перестать улыбаться.

Возле разбитой тачанки артиллеристы уже снимали уцелевший ствол, ругаясь из-за его тяжести, а неподалёку несколько казаков спорили с башкирами из-за трофейной лошади. Ещё утром здесь стояла огромная османская армия, способная сама по себе решить судьбу целой войны. Теперь по земле валялись её знамёна, оружие и разбитые повозки, тысячи людей шли в плен, а над Журжей развевался русский флаг.

Война ещё не закончилась, и Матюшкин прекрасно это понимал. Оставались турецкие части южнее, оставались крепости, оставалась огромная страна, которая не исчезнет только потому, что проиграла одно сражение.

Но именно сегодня под Журжей впервые во всей полноте показала себя армия, которую несколько лет строил Пётр. Не та русская армия, которая наконец научилась воевать по европейским правилам и гордилась тем, что может стоять напротив лучших европейских полков. Это было уже пройдено.

Новая армия использовала колонны там, где требовались скорость и удар, косой порядок — там, где нужно было создать превосходство на выбранном участке, рассыпной строй — для егерей и штуцерников, кавалерию — не только для лобовой атаки, но и для управления самим пространством боя.

Воздушные наблюдатели видели поле сверху, связисты превращали увиденное ими в приказы, ракеты разрушали тыл и волю противника, дальнобойная артиллерия доставала туда, где турок ещё недавно считал себя в безопасности. Штуцерники лишали врага командиров, подвижные каронады и картечницы появлялись там, где противник не ожидал встретить артиллерию, а казаки, башкиры и калмыки не просто преследовали бегущих — они направляли их движение, превращая отступление в заранее рассчитанный путь к окружению.

И всё же последнюю точку в этом сражении поставили не ракеты, не воздушные шары и даже не новые пушки. Её поставила русская пехота, которая после всего огня, дыма и расчётов всё равно должна была подняться и пойти вперёд.

Колонна за колонной, батальон за батальоном, через картечь, ружейный огонь, через стены Журжи и отчаянное сопротивление янычар. Новые средства войны могли ослепить противника, оглушить его, лишить командования, загнать в нужное место и разбить строй, но занять землю по-прежнему мог только солдат.

Матюшкин смотрел сверху на уходящие к крепости русские колонны, на санитарные команды, уже собиравшие раненых там, где ещё недавно шла рукопашная, на кавалерию, возвращавшуюся из преследования. И впервые за много дней почувствовал не возбуждение и не тревогу, а странное спокойствие.

Россия больше не догоняла чужую военную науку. Она начинала создавать свою.

Османская империя лежала в заколоченном гробу, оставалось дело за малым.

От автора:

Попаданец в тело командира подлодки М-98. Ноябрь 1941 года. Балтийский флот несёт тяжёлые потери. До рокового похода осталось совсем немного времени… Читать: https://author.today/reader/604181

Глава 19

Царьград.

9 мая 1727 года.

На следующий день мы покинули Белград. Провожали нас почти так же шумно, как встречали, только теперь к цветам добавились хоругви и несколько наскоро написанных полотнищ с такими славословиями в мой адрес, что читать было неловко.

— Есть Бог, а есть император России! — одна из надписей, которой меня провожали.

Я всё больше убеждался: человеку вообще вредно видеть собственный культ со стороны. Очень быстро начинаешь либо верить в написанное,