Мировая война - Денис Старый

Тут же эти слова были подхвачены другими.

Маша подняла голову и посмотрела на меня. Вот этот взгляд я запомнил лучше всей церемонии. Никакой императрицы в нём не было. Только Маша. Моя Маша. На несколько секунд исчезли Святая София, духовенство, тысячи людей, пушки, короны, Россия, Ромейская империя и вся эта невероятная конструкция, которую я зачем-то взвалил на собственные плечи. Я улыбнулся. Она ответила. А потом опять загрохотали пушки.

— Ну всё, — тихо сказал я. — Теперь поздно расходится.

Маша едва заметно расширила глаза.

— Я тебя когда-нибудь убью. Какое расходится? Мы венчаные.

— Только после церемонии убивай. Венчание… так оно… А вот такое, политическое окольцевание — вот это для тебя куда как важнее. Теперь я уверена полностью

— Не хочу портить праздник, — пробубнил я. — Но потом выскажу. Нельзя во мне сомневаться. Ни-ког-да!

Стоявший совсем рядом архиерей явно услышал. Лицо у него стало каменным. Мы оба сделали вид, что ничего не произошло.

Дальше была литургия. Здесь шутки закончились. Мы не стали восстанавливать каждую деталь средневекового чина, но главную символику сохранили. Я вошёл в алтарь. И вот это почему-то подействовало сильнее короны. За спиной остались тысячи людей. Передо мной был престол.

Я вдруг очень ясно понял: все титулы существуют только потому, что люди согласились в них верить. Царь. Император. Василевс. Самодержец. Напиши их на бумаге — чернила и только. Выкрикни на площади без армии и государства за спиной — тебя сочтут сумасшедшим.

Но когда десятки тысяч людей принимают эти слова, когда священники произносят их перед алтарём, когда армия присягает, когда монеты начинают чеканить с новым титулом, когда иностранные послы вынуждены решать, признавать его или нет, — слово становится реальностью. Вот так создаются государства. Сначала кто-то произносит невозможное. Потом за это невозможное умирают люди. А после чиновники ставят печати.

Когда мы вышли из Святой Софии, солнце уже поднялось высоко. И вот тогда я понял, сколько людей собралось снаружи. Площадь была забита. Люди стояли на крышах, в окнах, на балконах, на временных помостах. Солдаты с трудом удерживали проход. Над толпой колыхались кресты, хоругви, русские знамёна, какие-то греческие полотнища, которые успели изготовить буквально за несколько дней. Колокола не умолкали.

Мы появились вместе. Я и Маша. В коронах. На мгновение толпа словно вдохнула. А потом Царьград взревел.

Не Белград. Там было ликование людей, которые решили, что наконец стали свободными. Здесь происходило другое. Одни кричали от восторга. Другие — потому что кричали все. Третьи молчали. И я видел молчащих. Турок возле дальних домов. Европейцев у посольских окон. Армянских купцов. Греков, которые плакали и крестились. Русских солдат, оравших так, будто снова шли в атаку.

Телохранители обступили нас, тут же не менее двадцати человек наблюдали по сторонам с биноклями. Опасно, конечно, с учетом того, что я сам в этот мир принес более точное и дальнобойное оружие. Еще и оптические прицелы есть… Кстати, снайперы работали тоже, следили. Ну и мы оставались от толпы в ста шагах. Для пистолета расстояние большое, а ружье… ну это уже было бы слишком, если бы охрана прозевало ружье.

Много людей… Султаны таких перфомансов не устраивали, а люди во все времена любопытны.

И каждый видел перед собой собственное событие. Для русского солдата русский царь покорил Царьград. Для грека вернулась православная императорская власть. Для турка рухнул мир, существовавший со времён его прадедов. Для европейского дипломата началась чудовищная головная боль. А для меня…

Я посмотрел на Машу. Она стояла рядом совершенно неподвижно. Только пальцы правой руки чуть сжались на краю мантии.

— Страшно? — спросил я, почти не надеясь, что она услышит среди грохота.

Она услышала.

— Да. Давай быстрее уже уйдем. Я же вижу, чувствую, что тут есть те, кто всем ожесточенным сердцем желает нашей смерти, — сказала она.

— Мне тоже страшно.

Маша повернула голову.

— Правда? Не верю.

— Конечно. Я же не дурак…

Снова улыбнулась.

Краем глаза я увидел, как небольшая группа людей попробовала пробиться к оцепленной площади у Софии. Но их тут же положили мордой в пол. Да тут как бы не четверть моих людей в толпе в штатском. Еще и Чеботарь подрядил своих людей.

Я взял руку жены и мы пошли вперёд. Над площадью гремели приветствия. Пушки с кораблей отвечали крепостным батареям. Колокольный звон плыл над Босфором. Ветер тянул со стороны моря и шевелил тяжёлую ткань моей мантии.

Я шёл медленно. Не потому, что так требовал церемониал. Корона, зараза, действительно была тяжёлая. Не смотря на напряжение, мысли заполняли мое сознание.

Когда я появился в этом мире, то главным было даже не провести работу над ошибками великого человека, моего предшественника, Петра Алексеевича, в теле которого я себя и осознал. Важным было хоть как-то сгладить углы, направить Россию с пути дворцовых переворотов в сторону развития.

Теперь я сделал куда как больше — я в Царьграде и имею возможность необычайно усилиться после Мировой войны. Да, то что начинается — это мировая война. Ведь уже скоро полыхать будет и в Азии, в Америке, не говоря уже об Европе. Колониальные державы не преминут.

Ну и я… Россия уже не просто колониальная империя, мы можем замахнуться и на мировое господство. Нет, не покорять других, жить в мире, но в том, который диктует справедливая и милосердная Россия. И чтобы быть сильными достаточно, кабы никто не позарился на нас.

И теперь я стоял перед Святой Софией. Уже не в Константинополе, в русском Царьграде. В короне ромейского василевса. Рядом со мной стояла коронованная Мария Кантимир. На рейде стоял русский флот. В Белграде сербы уже спорили о будущем королевстве. Где-то в Вене Румянцев должен был убеждать Карла признать государство Кантимира в Молдавии и Валахии. И вся Европа наверняка задавала тот же вопрос, который совсем недавно задавал себе я.

Что теперь будет делать Россия? Я посмотрел на море.

Хороший вопрос. Только теперь ответить на него предстояло уже не только русскому царю, но и василевсу.

Конец тома.

Следующий здесь: https://author.today/work/660720