В стране «Тысячи и одной ночи» - Тахир Шах

дальнюю дорогу, чтобы избавиться таким образом от привязанности к миру. Здесь же говорилось, что дервиш поставил себе целью стать «ходячим мертвецом», человеком, чьи ноги твердо стоят на земле, но чей дух воспарил к небесам. Я много раз перечитывал «Тропы песен», привычно пробегая этот отрывок снова и снова. Но до сих пор глубокий смысл ускользал от меня.

Перестукивая колесами, поезд проехал первые километры кирпично-красной пустыни. И тут меня осенило – мне все стало ясно. Сунув книгу обратно в сумку, я поглядел в окно – у подножия невысокого холма стояло стадо тощих верблюдов. Глазом я отметил их, но мыслями был далеко.

Вечером того же дня я уже шел знакомой дорогой через медину Марракеша, разыскивая Мурада. Я собирался пристыдить его за то, что он сбежал с чужой женой. У меня плохо с ориентированием на местности, так что прошло добрых три часа, прежде чем я наткнулся на тупик, в конце которого стоял его дом.

Я встал у подножия лестницы наверх и позвал сказителя. Никто не отозвался. Я вновь выкрикнул его имя. И еще раз. Сверху донеслись приглушенные звуки. Я тихонько поднялся по лестнице.

Мурад лежал, раскинувшись на куче тряпья.

Сначала я подумал, что он пьян – он лежал на спине и как будто в бесчувственном состоянии.

Я холодно поздоровался с ним и спросил о жене Османа.

– Она была несчастна, – сказал он, – так несчастна, что я согласился ей помочь.

– Где она?

Сказитель пожал плечами.

– Как только мы приехали в Марракеш, она пошла своей дорогой, – сказал он. – Отправилась к родственникам в Варзазат.

– Но почему вы так поступили? Не будь Осман убит горем, он бы разыскал вас и убил!

Мурад сильно закашлялся.

– Женщина это цветок, – сказал он. – А для цветка нет ничего печальнее, чем цвести среди равнодушных к его красоте.

В тот же вечер я заглянул и в «Мезон-де-Мекнес» – перекинуться парой слов с хозяином, Омаром бен Мохаммедом.

Я припозднился, но ожидал застать хозяина за чтением у входа в магазин или беседующим с друзьями на улице. Однако к моему удивлению ставни были закрыты. Я постучал, но ответа не последовало. Я решил, что хозяин уже ушел домой. Ко мне подъехал на мопеде владелец соседней лавки и протянул руку.

– Вот, прикрыл магазин, в смысле, закрылся, и уехал, – стараясь перекричать шум работающего мотора, сообщил он.

– Как это? Почему? Куда?

Сосед заглушил мотор – мопед затих.

– Среди торговцев Марракеша существует традиция, – сказал он. – И мы ею гордимся не меньше, чем своей работой. Наш Пророк – мир Ему – и сам занимался торговлей. Но в таком деле время играет особую роль.

– Что же случилось с Омаром и его магазином?

Сосед отпер входную дверь своей лавки.

– Его время вышло, – сказал он.

Наутро я поднялся с рассветом. И решил прогуляться к огромной Джемма аль-Фна. Площадь была пуста – ни души. Ни птицы, ни попрошайки, ни даже сказителя.

Я стоял прямо в центре площади и размышлял об истории, о силе этого места – она была свидетелем и казней, и выступлений сказителей, и трюков циркачей… Даже опустевшая, она обладала громадной силой – меня едва не сбивало с ног.

Я закрыл глаза, заткнул ноздри, зажал уши. Вместо того, чтобы испытать одиночество, я почувствовал общность со всеми, кто когда-либо здесь бывал. Когда же я открыл глаза и пошел дальше, я почувствовал в себе что-то новое – будто душа площади вошла в меня.

На автовокзале я купил билет на первый рейс в Варзазат. Меня охватило предчувствие больших перемен. Теснясь перед входом, в автобус садились целые семьи: с тюками вещей, сумками сухофруктов, пакетами фиников, покрывалами в пластиковых упаковках, связанными бечевкой ведрами… Водитель оторвал уголок моего билета, пожелав мне доброго пути.

Я прошел в конец, сев позади большой плетеной клети с курами. Куры были живыми, но не издавали ни звука – как будто надеялись, что хозяин о них не вспомнит. Напротив меня сидел мужчина с полосатым котенком на коленях. Котенок чуял кур и перебирал когтистыми лапками, пытаясь пробраться к клети.

Автобус выехал из Марракеша и, громыхая, покатил по открытой местности – мы ехали по одной из самых живописных дорог во всей стране. Мужчина с котенком представился школьным учителем и пожаловался на жену.

– Она терпеть не может животных, – сказал он. – Будь ее воля, потравила бы всех: от птицы в небе до лисы в поле.

У учителя на лице было написано: «Со мной шутки плохи!», он смотрел сердито. Форма губ, за которыми открывался частокол кривых зубов, намекала на натуру неистовую.

Учитель гладил котенка – рука его выглядела изящной и совсем не вязалась с лицом.

– Может, она уже сталкивалась с животным, и ничем хорошим это не закончилось? – предположил я.

Учитель прищелкнул языком.

– Она не видит их красоты, – сказал он. При взгляде на котенка суровые черты его лица тут же смягчились. – Может, теперь она подумает иначе.

Автобус подпрыгнул на рытвине – куры всполошились.

– Завтра у жены день рождения, – сказал учитель. – Вот, везу ей в подарок из Марракеша котенка. Купил задорого – в зоомагазине. Целое состояние потратил.

– Вы и вправду надеетесь, что жена, всю жизнь не любившая животных, вдруг переменится?

Мужчина поднес котенка к моему уху.

– Слышите?

Я прислушался.

– Слышите, как мурчит? Не котенок – ангел, – сказал мужчина. – Жена услышит, и ее сердце тут же растает.

Доктор Мехди направил меня к югу от Марракеша – до Варзазата, далее – мимо Загоры до городка Мхамид в конце грунтовой дороги. В городке, говорил доктор, нужно разыскать Ибрагима, его племянника – он и отвезет меня к соли. Я получил точные указания о том, сколько соли взять и как ее упаковать.

В Варзазате я нашел маленькую гостиницу: в номере помещалась одна лишь кровать. Хозяин все время проводил на кухне, у громадного чугунного горшка, готовя тушеную баранину.

Его звали Мустафа. Руки у него были в шрамах от ожогов – он годами стоял у плиты, а его манера говорить ласкала слух: слова лились как сироп – одно перетекало в другое.

Стены гостиницы украшали картины с видами Атласских гор. Я узнал одну – традиционная у берберов ярмарка невест в местечке Имилчил. Единственными постояльцами кроме меня была чета нервных туристов из Швейцарии, путешествовавших с собакой. Я прошел в столовую – стол был один. За ним уже сидели швейцарцы, видно было, что они напряжены. Увидев меня, швейцарцы вскочили и, вежливо извинившись, удалились.

Из кухни выглянул