Предчувствие счастья - Евгений Львович Шварц

сурово. Он осунулся, и бледные щеки его как будто потемнели. Впрочем, дочка его, кажется, поправилась впоследствии. Встречал я у Житкова Княжнина, тоже как-то связанного в свое время с символистами. Этот, не в пример Иванову, был мрачен и имел дар источать мрак. Этому все было постыло, и вокруг него шла отчетливая полоса отчуждения. В последние годы подружились с ним Груздевы, Шкапская. Форш сделала с Бориса карандашный портрет, который после смерти Житкова подарила Союзу писателей. Но в это время, во время дружбы с Груздевыми, Шкапской, Форш я уже почти не бывал на Матвеевской, 2. В Гаграх, прочтя в газете о смерти Бориса, я обиделся, как уже рассказывал, а вечером пошел в свою любимую прогулку по шоссе. Я все мечтал, и шел, и опьянел от этого. Мне стало казаться, что в мире вокруг есть правильность, что луна над горой, шум прибоя внизу и я — связаны, и в этой связи есть нечто утешительное, подающее надежду. И я стал дирижировать оркестром, играющим музыку памяти Житкова. Счет шел на четыре четверти, музыка звучала неясно, но значительно. Часто наступали паузы на два такта. Полное молчание на два такта — и новая длинная-длинная музыкальная фраза, что меня очень трогало. Черное море, столь близкое Житкову, определяло душевное состояние, посвященное его памяти.

12 мая 1953 г.

Первый раз в жизни я испытал, что такое успех, в ТЮЗе на премьере «Ундервуда». Я был ошеломлен, но запомнил особое, послушное оживление зала, наслаждался им, но с унаследованной от мамы недоверчивостью. А даже неумолимо строгие друзья мои хвалили. Житков, когда я вышел на вызовы, швырнул в общем шуме, особом, тюзовском, на сцену свою шапку. Утром я пришел в редакцию. Все говорят о текущих делах. Я закричал: «Товарищи, да вы с ума сошли! Говорите о вчерашнем спектакле!» Неумолимые друзья мои добродушно засмеялись. Молчаливый Лапшин убежденно похвалил. Я был счастлив.

13 мая 1953 г.

Но держался я тем не менее так, что об успехе моем быстро забыли. Впрочем, Хармс довольно заметно с самого начала презирал пьесу. И я понимал за что. Маршак смотрел спектакль строго, посверкивая очками, потом, дня через два, глядя в сторону, сказал, что если уж писать пьесы, то как Шекспир. И жизнь пошла так, будто никакой премьеры и не было. И в моем опыте как будто ничего и не прибавилось. За новую пьесу я взялся как за первую — и так всю жизнь.

18 мая 1953 г.

В 26-м году нас вызвали на радио. Помещалось оно в те времена на улице Герцена, во дворе. В первом этаже бухгалтерия и канцелярия, во втором — студия и аппаратура. Руководство предложило нам выпускать два раза в неделю детские передачи, на что мы и согласились. Ведал всем этим делом человек лысоватый, самоуверенный. Лоб падал круто вниз от прямого темени. Гурвич или Гурович, в прошлом художник, прославившийся тем, что писал картины овсом, пшеном, рожью. Потом он был директором «Красного театра». К нам он был благосклонен. Направив на нас свой крутой рахитичный лоб, он признавал наши заслуги в следующих выражениях: «Я всегда отличался умением выбирать себе помощников». То, что мы позволяли себе в те времена по легкомыслию, показалось бы теперь просто убийственным. Были придуманы персонажи: тетя Анюта, Петрушка, какой-то немец, ученый, с акцентом, еще кто-то — забыл за двадцать шесть лет. Весь передаваемый материал распределялся между персонажами. Петрушка читал юмористический, немец — научно-популярный, с акцентом, чтобы не было так скучно, тетя Анюта — бытовой. Я писал для них интермедии два раза в неделю. Остальной материал подбирался из редакционного портфеля Детского отдела. Работа шла весело, развлекала и увлекала работников радио. Бухгалтер, высокий, субтильный, обладатель нежнейшего тенора принял непосредственное участие в передачах. Отыскал где-то песенки и заливался перед микрофоном о том, как птички «чирик-чик-чик, чирик-чик-чик, так жалобно поют». Получали мы тридцать рублей за передачу — порядочные деньги по тем временам. По условию субтильный бухгалтер платил нам в день передачи. Мы завели отдел личных обращений к слушателям по жалобам родителей.

19 мая 1953 г.

Отдел имел оглушительный успех. Письма в огромном количестве — от родителей и от самих детей — так и посыпались к нам. Радио тогда еще не вошло до такой степени в жизнь, в государственный аппарат, общение со слушателями отсутствовало. Почта остальных отделов лежала обычно на верхней доске бюро, за которым сидел бухгалтер — десяток писем с пожеланиями, два-три с доносами на соседей, пользующихся незарегистрированными приемниками. А у нас — целая кипа. Вечереет, я иду не спеша, получив три червонца, по улице Герцена из радио домой. Я возбужден, работа сдана и принята весело, на сегодня я свободен. Я пришел в состояние равновесия и боюсь потерять его, поэтому не спешу. Захожу в магазин на углу Невского, покупаю конфет. И вижу этот вечер до сих пор как только что пережитый. Когда я писал автопортрет, то забыл добавить, что приобрел способность находить равновесие в промежутке между двумя толчками землетрясения и греться у спичек, и с благодарностью вспоминать отсутствие тревоги как счастье. В 27 году я почувствовал с чуткостью, которая у всех нас выработалась уже тогда, что работа наша на радио идет к концу. Смутный холодок во взгляде и тоне директора был первым сигналом. Он перестал говорить, что всегда отличался умением выбирать сотрудников. Друзья из руководства старались держаться непринужденно, но я угадывал: они знают и скрывают нечто, для меня не слишком приятное. И без резких толчков, как это бывало в те времена, мы на радио работать перестали. Не могу никак припомнить, как это вышло. Сменил нас Туберовский. Но много спустя, встречая артистов, работавших у нас на радио, я с удовольствием слышал, что они не забыли то веселое время.

22 мая 1953 г.

Надо решить, что рассказывать дальше. Пожалуй, тридцать второй год? Поездку в Коктебель? Нет, сначала 27-й год и поездка в Судак. В эту поездку набралось так много минут равновесия, что вспоминается она, как один счастливый день. Ехали мы прямым вагоном до Феодосии. Нэп еще жил.

23 мая 1953 г.

Незадолго до Феодосии появились в вагоне личности в пиджаках и при галстуках, но испитые, неуверенные, все задумывающиеся — частники, владельцы машин легковых и автобусов. Тогда у нас у всех