Экономическая история XX века. Как прогресс, кризисы и гениальные идеи изменили мир - Джеймс Брэдфорд ДеЛонг

В 1980-х годах Фридрих фон Хайек советовал Маргарет Тэтчер следовать примеру чилийского диктатора Аугусто Пиночета, пришедшего к власти в 1973 году после переворота. В ее ответе сквозила вежливая сдержанность: «Некоторые меры, принятые в Чили, для нас неприемлемы <..> Мы будем проводить реформы по-своему»17. Все они, кроме Тэтчер, в той или иной степени заигрывали с фашизмом. Некоторые полагали, что демократия не справляется с угрозой социализма – и ради борьбы с ним можно было пойти на любые союзы.

Ошибаюсь ли я, объединяя фашистов и нацистов? Безусловно, среди первых были более умеренные представители. Многие отвергали идеи национального расширения, были менее кровавыми и не разделяли гитлеровский уровень антисемитизма. Их экономические взгляды сводились скорее к отрицанию социализма.

Но были и другие, чья идеология мало отличалась от нацизма. Они узнавали друг друга. Не случайно Гитлер писал о «глубочайшем восхищении великим человеком к югу от Альп» – основателем фашизма, Бенито Муссолини18. Не случайно тот стал его союзником. Не случайно они вместе поддержали Франсиско Франко в гражданской войне в Испании в конце 1930-х годов. Не случайно, что после войны многие нацисты нашли убежище в Аргентине у президента Хуана Перона.

Совершил ли я ошибку, не приравняв фашизм к реальному социализму?

Многие переходили из одного лагеря в другой. Это скорее не линия лево – право, а подкова или цветовой круг. Красный и синий далеки друг от друга с точки зрения длины волны, но смешиваются через общие оттенки. Джордж Оруэлл в 1937 году, находясь в Барселоне, где сталинисты расправлялись с союзниками по марксистской партии, задавался вопросом: «Но разве мы все не социалисты?»19 А фашисты уже подступали к городу.

Но различия все же были.

Немецкий политик и писатель Герман Раушнинг утверждал, что Гитлер говорил: «Зачем нам социализировать банки и заводы? Мы социализируем человека!»20 Социализм стремился контролировать экономику, а фашизм – сознание. Один сосредотачивался на институтах, другой – на мышлении и поведении людей. Если социалистам мешало статусное неравенство, то фашистов не смущала роскошь элиты – наоборот, критика этого считалась подозрительной.

Так действительно ли это такие уж разные виды? Или все же вариации внутри одного – тоталитарного?

Британский историк Эрик Хобсбаум, бывший убежденный коммунист, в книге 1994 года «Эпоха крайностей. Короткий двадцатый век (1914–1991)» (The Age of Extremes) писал, что ленинская «партия, несмотря на свою жесткость, была невероятно эффективной – требовала полной преданности, дисциплины и жертвенности. Это впечатляло даже враждебно настроенных наблюдателей»21.

Чем такая идеализация диктатора в Москве, убившего почти всех своих соратников, отличается от культа лидера в фашизме? Безусловная преданность и самопожертвование – и то и другое вызвало бы одобрение Муссолини и Гитлера. Григорий Зиновьев перед расстрелом назвал сталинскую чистку «фашистским переворотом»22.

ДО XX ВЕКА идеологии, в отличие от религий, не убивали миллионами. Оно того не стоило. Такой жажды массовых убийств можно было ожидать разве что от смеси аристократического милитаризма, реального социализма и фашизма. Поэтому в прошлом веке идеологические утопии стали оправданием антиутопической реальности.

Я считаю, что мы тратим слишком много усилий на разбор различий между движениями, которые, по сути, антиутопичны и тоталитарны. Их методы сходны, а охранники Освенцима, Майданека, Треблинки и Дахау ничем не отличаются от надзирателей ГУЛАГа.

Лучше задуматься, откуда эти движения черпали свою энергию. Почему мир не смог предложить людям достойную жизнь? Почему потребовалась радикальная перестройка? Карл Поланьи видел в фашизме и социализме реакцию на неспособность или нежелание рыночной системы обеспечить базовые права людей. Она не могла гарантировать им комфортную жизнь, потому что земля должна пройти проверку на прибыльность. Она не могла предложить им справедливый доход, потому что их зарплата тоже зависела от экономической выгоды. Она не могла предложить стабильную занятость, потому что производственный процесс должен был пройти проверку на прибыльность. Все должно было быть прибыльным. И это заставляло людей задумываться о фундаментальной реконфигурации экономики и общества. Они надеялись, что это сделают фашизм и социализм.

Но и фашизм, и социализм в своей реализованной форме обернулись разрушением этих самых прав и человеческих жизней. Почему же так многие в них поверили? Роза Люксембург уже в 1919 году называла путь Ленина «огрублением общественной жизни: покушения, расстрелы заложников и т. д.»23. Немецкий либерал Макс Вебер в 1918 году предсказывал: советский «эксперимент» закончится «лабораторией с грудами трупов»24. А британский дипломат Эрик Фиппс писал в 1935 году: если Великобритания всерьез воспримет «Майн кампф», то она должна будет начать «превентивную войну»25.

Опасность фашистского поворота была очевидной. Успех – сомнительным.

Утопическая вера – это страшный наркотик.

10. Вторая мировая война

В 1930-х годах, когда многие страны продолжали стагнировать из-за Великой депрессии, Германия стремительно восстанавливалась. Но нацистская идеология ясно показала, что гитлеровский режим не собирался развивать экономику мирным путем.

В марте 1935 года Гитлер объявил, что Германия разрывает оковы Версальского договора и начинает перевооружение1. Перед странами-победителями в Первой мировой войне встала серьезная внешнеполитическая задача. США были изолированы и не собирались отправлять войска в Европу. Британское и французское общества не хотели повторения кровавого конфликта, но гитлеровская программа по перевооружению и укреплению национальной гордости требовала от Великобритании и Франции принять решение.

Дипломатическое противостояние 1930-х годов оказалось неравным, и не потому, что Великобритания и Франция были сильнее вооружены или меньше пострадали от кризиса, а Германия оставалась слабой. Проблема была в другом: Лондон и Париж отчаянно стремились избежать новой войны и верили, что все остальные тоже этого хотят. Но Гитлер мыслил иначе, и германская элита думала так же.

Политику Великобритании и Франции справедливо можно назвать стратегией умиротворения: уступить Гитлеру дипломатические победы, чтобы заставить его соблюдать хоть какие-то договоренности. Как писал в 1935 году британский посол Эрик Фиппс, если удастся «связать его <..> соглашением с его подписью», возможно, он его выполнит. «Такое соглашение, частично устраивающее Великобританию и Францию и приемлемое для Италии, могло бы отсрочить дальнейшую стрельбу Германии по международным уткам», – рассуждал он. «А потом пройдут годы, и даже Гитлер состарится»2.

Но эта тактика не сработала.

Когда Гитлер начал дипломатическую кампанию, его аргументы были весьма убедительны. Версальский договор ограничил немецкую армию сотней тысяч солдат, но другие страны свои армии не сокращали. Почему тогда Германия должна была оставаться единственной великой державой, не способной защитить себя, например, от Дании или Югославии? Это положение вещей казалось несправедливым. И тот факт, что в Германии установилась жестокая, деспотичная диктатура, не имел значения для международной дипломатии. Тогда считалось,